Корабль дураков

Тропа серебрилась до самого гнезда, вырастающего нарывом из тела земли. Напитанная соками плоть вздымалась над бледным многоцветием окрестностей. Грубые формы человеческого города сглажены. На месте жестких, сковывающих стен поднималась и оседала диафрагма из переплетенных нитей.

Она не сковывала запертых внутри людишек. Наоборот она выполняла задуманную изначально функцию – защищала их. Ни один враг не пробьет эту защиту, не осмелится приблизиться к новому храму человечества.

Кальдера города исторгала из себя облака семени.

Вместе с восходящими потоками испарений вверх неслись мириады спор. Солнце не смело пробиться через эту завесу. Чужаки умирали, вдохнув испарений гнезда. Лазутчики разрывали глотку, пока их раскрасневшиеся лица не становились синими. Они умирали в страшных мучениях, но эта смерть не напрасна. К брошенным, неубранным телам сползались насекомые, поселяясь в рассеченных животах, плодя тысячи подобий.

Назгал подошел к городу, дождался, пока раскроется сфинктер прохода. Стягивающиеся от центра к периферии валики мышц покрывала слизь, выдавливаемая из складок.

Каскадом вниз лился вязкий дождь, волны жидкости залили стопы Вестника.

– Я вернулся! – провозгласил Вестник.

Конечно, его услышали. Уже все гнездо ликовало, что лидер вернулся. Низшие сползались к проему в стене, взмахивали конечностями, пищали от радости. Те, кому гортань заменили костяные дудочки, принялись разыгрывать веселые мелодии. Барабанщики ударяли в свои животы, запонленные воздухом, газами, задавали ритм или давили на брюхо, выжимая звуки из заднего отверстия, что меняло тональность от баса с хрипотцой до хлесткого свиста.

Лучшие из лучших прирастили к рукам струны, чтобы иметь возможность играть при первой возможности.

Из-под пористой мостовой через многочисленные – тысячи их, – отверстий выглядывали подземные ничтожества. Слуги Эстиния, скребущие подземелья во вне. Грибные глаза, торчащие из глазниц, уставились на вернувшегося. Существа шуршали заостренными, шипастыми конечностями, вызывая треск и вибрацию.

Все это сливалось в единый гул, разбуженного улья.

Радости не было предела. Карнавал воспламенился без приказа Вестника.

Идя через толпу низших, Назгал касался всякого, кто осмеливался приблизиться к нему, прикоснуться. Люди слизывали с его пальцев выделения, наслаждаясь тягучим соком, сладостным и ублажающим нёбо. Самые смелые сгрызали лоскуты кожи, оставшиеся на месте волдырей.

Люди не задавали вопросы. Назгал их чувствовал.