Первач

Судя по именам, дети были из семей обрусевших выходцев из Средней Азии, коих немало переселилось в эти места в начале века. Привыкшие к постоянным лишениям, к беспрестанной борьбе за существование, эти люди, как ни странно, на просторах Резервации оставались хранителями тех осколков старой Сибири, что в последние годы расползалась по швам, трещала под натиском неумолимого хаоса. «Если и они уйдут отсюда, – думал Злотников, – никогда не услышать в этих местах родную речь. Впрочем, и чужую речь едва ли – гонит отсюда людей какая-то страшная сила.

Ведь не только война с партизанами причина тому, что тысячи беженцев собрались тикать с юга на север. Человек в Братске говорил что-то о Полосе. Может это из-за нее, она – опасное место?»

Отвлекшись от мыслей, Тихон показал «козу» младенцу. Тот заулыбался.

– Поможешь мне найти очки? – спросил Тихон девчонку.

Амина согласилась, и он велел ей идти вперед.

– Знаешь, как они выглядят? Стеклышки в дужках. Смотри внимательно вокруг. Ладно?

И он повел ее к месту своего падения с кручи.

Шел и думал о том, как так вышло, что он смог увидеть глаза девчонки словно на расстоянии вытянутой руки, если сам в этот момент валялся на животе, уткнувшись мордой в камни? Игра воображения? А спасение из огня?..

Как будто чувствуя, что он смотрит на нее, девчонка обернулась. Белые зубы обнажились в улыбке.

– Гляди не споткнись, – пробурчал Тихон.

Не пряча улыбки, она дождалась его.

– Скажи, ты видела что-нибудь странное?

Она нахмурила брови.

– Кажется... – девочка задумалась и поправила взметнувшиеся от порыва ветра грязные волосы. – Не помню. Но разве не странно, что ты смог спасти нас?

Сказав это, она отвлеклась на младенца. Тихон тоже глядел, как маленький Сармат, лежавший в тканевом мешке, как в сумке кенгуру, играл пальчиками и разговаривал на своем не понятном остальному человечеству языке.

Когда Тихон пошел дальше, девчонка зашагала рядом. Они слегка касались друг друга рукавами, и Тихон испытал неожиданно сильную и оттого казавшуюся странной приязнь и к девчонке, и к младенцу.

До сих пор он был уверен, что едва ли чужим детям удастся тронуть его сердце.

– Кажется, здесь, – он остановился и показал на глубокие борозды по склону.

Вновь представив свое головокружительное падение, посмотрел на ладони и запястья: кровь на содранной коже успела запечься. И ладони саднили именно от боли падения. Ни единого следа ожога. А меж тем огонь не был выдумкой.