Хорошие. Плохие. Нормальные

Глаза закрыты, но я помню, что глаза у него, как у ребенка, удивленные и обиженные, словно он смотрит на мир чуть брезгливо и говорит: «И вот это – мне?..»

Я прекрасно помню, что между нами было. Маратик рассказывал, что его прапрадеда по маминой линии назвали в честь французского революционера, прадеда в честь прапрадеда, деда в честь прадеда: в семье по маминой линии все Мараты, кроме, разумеется, мамы.

Маратик не захотел спать на полу на диванных подушках (сказал, что у него и так болит спина от моих книг), и мы легли вдвоем на диван, просто упали от усталости.

Я от усталости, а Маратик от усталости и от алкоголя, у него с собой была фляга с коньяком, когда они с таксистом возили книги, он все время выпивал. Мы легли на диван и стали петь. В чемодане был «Песенник» 1961 года, мы по нему пели.

Петь вдвоем по песеннику совсем другое дело, чем без песенника. Без песенника кто-то начинает и сразу «ой, я помню только первую строчку… давай ты», а второй не помнит вторую строчку, а помнит только припев.

У Маратика хороший слух, а у меня громкий голос. Мы лежали рядом, листали песенник и пели, Маратик дирижировал и толкал меня в бок, когда я пела слишком громко или врала мотив. У нас отлично получилось «Жил да был черный кот за углом» и «Хотят ли русские войны». Перед тем как заснуть, мы спели сами, без песенника, «Что тебе снится, крейсер „Аврора“, в час, когда утро встает над Невой».

Маратик сказал, что я неправильно пою эту песню, слишком жалостливо, как хор мальчиков, а надо петь жизнерадостно и цинично.

Сказал, чтобы я представила, что я геолог, до Питера тысячи километров тайги, у меня там любимая, я верю, что она дождется, но если не дождется, то черт с ней. Мы еще раз, по-новому, спели «Что тебе снится, крейсер „Аврора“» и мгновенно заснули. Все-таки мы перетаскали несколько тысяч книг.

…Я наслаждалась мыслью, что я только что спала и сейчас еще засну… и тут раздался стук. Вот и случилось то, чего я так боялась: стучали в окно. В зале. Я замерла, притворилась перед собой, что стука не было.

Но стук был.

Будить Маратика почему-то было страшнее, чем не будить. Делать вид, что никто не стучал, тоже было страшней, чем встать и посмотреть, кто стучит. Я переползла через Маратика, на негнущихся ногах подошла к окну в зале, встала в чемодан. Вернее, на стопку книг в чемодане. Я положила на стопку два больших синих тома «Саги о Форсайтах» и оказалась на уровне окна. Спросила: «Кто там?» Это было бескрайне глупо: я видела, кто там.