Вепрь. Феникс

Окажись на месте Бояна, допустим, подьячий из Звонграда, было бы понятно, – тот имел огромный зуб лично на Волкова. А этот-то с чего?

– Отчего гонца не прислал?

– Дак не вышла задумка.

– Ну и известил бы.

– К чему? Ведь решили же: коли гонец не явится, ты уведешь полки в Обережную. А мне там каждый человек был нужен. С каверзой ничего не вышло, но мы и так, честным оружием, сумели пустить кровушку ворогу. – Говоря это, Виктор скосил взгляд на Бояна. «Ну-у, боярич, тебе не угодишь, – подумал он. – Когда не по чести действуешь – плохо, ты недоволен.

А когда честным оружием – кабы не еще хуже».

– Хорошо погуляли? – А вот Градимир доволен. Такое впечатление, что после того, как он увидел живого Добролюба, ему уже ничто не испортит настроения.

– Неплохо получилось. Мне так думается, что более трети полка мы либо поранили, либо на тот свет спровадили.

– И все это честным оружием? – Боян буквально сочился желчью. Нет, ну что ты будешь делать!

– Дак ить мы в атаку не хаживали. Там гранатку кинем, там стрельнем, там волчью яму устроим.

Опять же чуть ли не половину ихнего пороха извели. Тайно пробрались в их лагерь и подорвали, но тут тоже все честь по чести, военной хитростью это деяние называется.

– Ты кто такой, чтобы о чести рассуждать?! – Вяткин-младший даже вскочил на ноги, вперив гневный взгляд в Добролюба. Да сколько можно?! Достал!

– Я тот, кто за обиду виру кровью берет, боярич. Уже брал и, если случится, снова возьму.

– Добролюб… – Ну вот, опять воевода вынужден встрять между этими двоими.

Не следовало принимать доклад в присутствии Бояна, но не гнать же его в самом деле, тот уж здесь был, когда десятник заявился.

– Уж не угрожаешь ли ты мне? – вскинулся зять Градимира.

– И в мыслях не было, – тут же открестился десятник, чем удивил воеводу.

Вначале это был тот Добролюб, которого он знал. Сказал обидное слово – получи ответ, восхотел большего – получишь и больше. А тут… Что это? По всему выходит, он как бы уступает Бояну, на попятную идет и чуть ли не жалеет о резкости, что позволил себе.

Чудны дела твои, Боже.

– А как же понять твои слова? – Никак не хочет униматься этот молокосос!

– Ты у гульдов поспрошай, боярич. Они тебе все доподлинно разъяснят, – устало вздохнув, проговорил десятник.

– Добролюб! Много на себя берешь.

– Опять казнить станешь, воевода? – Вот ведь. Уж во второй раз за последнее время он, кроме свирепости, что-то еще иное видит в лице этого зверя в человеческом обличье.