Вепрь. Феникс

Неужто не показалось и в страшном оскале видится горестная улыбка? – А давай. Чего уж. Подумаешь, висельник, что верой и правдой долг свой выполняет. Родня, она завсегда ближе будет. Вот заместитель твой тут про честь рассуждает, а по чести ли то, что он тут творит? Чего на меня глядишь? – кивнул десятник Бояну. – Нешто не вижу, что обозлить меня хочешь да под суд подвести?

– Да ты… Ты…

– Боян, охолонись, – вздохнув, остановил Градимир зятя. Тот, не находя слов, уже схватился за сабельку. – Что по гульдам? Правда то, что сказывал тут? – Это уже к Добролюбу.

– Все как есть правда, воевода, – отвернувшись и вперив взгляд в стену, устало ответил Виктор. – Если сегодня в чистое поле стрельцы обережненские выйдут, то ворога одолеют. Хотя бы потому, что огненных припасов ему недостанет для серьезного боя.

– Иди пока. Отдыхай.

Как только дверь за десятником закрылась, Градимир тут же бросил гневный взгляд на Бояна:

– Скажи, зятек, а коли Смеяну и Ратибора ворог пожег бы, что бы ты стал делать? Лить слезы и утирать сопли? Сомневаюсь.

Потому как я в тебе мужа вижу. Так чего же ты набросился на того, кто поступает так же, как, случись, поступил бы ты?

– Он смерд и…

– Он воин, – резко перебил его тесть. – И многие в том уже успели убедиться. И в десятке у него настоящие воины, которые за пояс заткнут и наших стрельцов, и посадских. Не понимаешь. Ладно. Вот нас тут более двух тысяч, но не мы, а они, эти разбойничьи рожи, чуть ли не полк извели. Не тот воин, кто обличьем пригож и свои чистые помыслы напоказ выставляет, а тот, кто делом доказывает свое право носить такое звание.

Даже если они в будущем палец о палец не ударят, неважно – им уже доказывать ничего не нужно. Вот только не будет этого, потому как и дальше впереди остальных будут. Я тебя уж не раз спрашивал, но на этот раз не выпущу из горницы, пока ответа не получу. Чем тебе насолил Добролюб?

– А отчего ты так его жалуешь? – с вызовом ответил Боян вопросом на вопрос.

– Стало быть, начинать нужно с меня.

Будь по-твоему. Трижды я тому скомороху жизнью обязан, но ни разу он меня тем не попрекнул и не напомнил об услуге своей. В третий раз спас он не только меня, но и крепость от решительного приступа. Больше тысячи человек тогда в должниках у него оказались, а ему за это только подворье и восстановили. Ни почестей, ни наград. Вместо этого я лично его за глотку ухватил и определил на службу государеву, силком определил, но служит он не за страх, а за совесть.