Вор с черным языком

Снежные Щечки допела последний куплет, который можно перевести примерно так:

Так вот они и резвились втроем

Осень и сумеречь, ну а потом

Вьюга запела за темным окном:

«Носит пастушка дитя».

В жатвень косцы собрались на покос,

Сыр свой молочник на рынок повез,

А ветерок плач младенца донес:

«Двое отцов у меня».

На гальтском это рифмуется с «Клал я на вас!».

Когда я вернулся в камеру, тощий старик, по-прежнему уставившись в стену, проговорил:

– Твой кошак сбежал.

– Я так и думал.

– Мог бы и привязать.

– Зачем?

– Так он не твой, что ли?

– Вообще-то, нет.

– Знал бы – лучше б сожрал.

– Как-то не по-соседски.

Он покачал передо мной тремя пальцами.

При слове «сожрал» у меня неприятно, но очень знакомо засосало под ложечкой. За весь день у меня во рту не было ничего, кроме пива и холодной сосиски сомнительной съедобности из «Барабана».

– Кормить-то нас здесь собираются?

В ответ я опять получил лишь покачивание пальцами.

– Не буду больше тебя отвлекать.

Ты ведь хочешь взглядом просверлить дырку в стене.

Тут-то я услышал, как трижды прозвонил колокольчик.

Мешок с Костями еще раз показал мне три пальца и обтер рот тыльной стороной ладони. В нижней части двери открылось маленькое окошко, и в камеру задвинули кусок черствого, крошащегося хлеба, намазанного чем-то вроде бобовой похлебки. Тощий Зад с неожиданным проворством набросился на еду. Я тоже поднялся, собираясь потребовать свою половину, но он заграбастал все себе, сел на место и покачал головой.

Я хотел было накостылять ему, но решил, что царапина от его грязных ногтей может загноиться.

– Знаешь, будь в тебе хоть капля достоинства, я бы назвал тебя крысой, – сказал я.

Он навис над добычей и съел все, а потом с великой тщательностью собрал крошки с одежды и пола и тоже их проглотил.

– Я так надеялся, что ты пропустишь крошку, застрявшую в волосах на груди. Тогда бы я стащил ее, пока ты спишь.

Он вытер руки о затасканные штаны и наконец-то посмотрел на меня:

– Дурной я, что ли, спать здесь?

Отвратительный кадотский уличный говор старика вдруг сменился милым гальтским акцентом, совсем как у меня.

Только теперь я заметил его черный язык. Он вскочил на подоконник, раздвинул прутья решетки и задницей вперед вылез из окна наружу. Убедился, что никто за ним не наблюдает, и вернул прутья на место.

– Так, значит, это камера Гильдии? – догадался я.

– А ты туповат, Шутник.