Брилонская вишня

Вою, жмурюсь, долблю здоровой рукой по земле, изгибаюсь от животных ощущений и желаю больше всего на свете избавиться от боли.

А комендант возвышается надо мной, выдерживая надменный взгляд и унизительную усмешку.

От болевого шока я и не поняла совсем, что именно он сделал. Вроде куда-то повернул… что-то вправил… И она должна пройти? Но она не проходит! Она ноет еще сильнее! Правда, разгибать теперь получается, но с очень сильной болью… а раньше? Раньше получалось? Что он сделал с моей рукой? Он что, врач?! Вот бабушка – другое дело, она вправляет вывихи лучше всех, и настойки варит, и…

– И что ты теперь придумывайт, русь?

Не сводя глаз с коменданта, медленно поднимаюсь.

Сжимаю губы и дрожащей ладонью хватаюсь за больную руку.

Комендант поправляет фуражку с черепом. Снова трет щетину. Вытягивает папиросу, закуривает.

Вдруг вздыхает и тихо произносит:

– Значит, слушайт меня внимательно. Сейчас весь рабочий сила уезжайт в лес. Ты оставайться здесь и убирайт мой дом.

Ты должен отмыйт тщательно пол, протирйт пыль, мыть окна. Потом в мой комод ты находийт мой форма. Это надо стирайт. Я приходийт и все проверяйт. Если будет мусор – тебе приходийтся очень плохо. Ты меня знайт хорошо, лучше не рискуй… Скажи, ты правда хотейт мыть часы тогда?

Я теряю дыхание.

На всякий случай делаю шаг назад. Сглатываю и твердо говорю:

– Правда. Вы мне верите?

– Ты бы уже был мертвый, если бы я тебе не верил. Твое счастье, русь. Фрау Эбнер сейчас отъезжайт с рабочий сила, а ты убирайт мой дом.

После дом заняйться мусор вокруг. Собирайт весь мусор и скидывайт в грузовой машина. Понимайт?

Я вновь вздыхаю. Уже облегченно. Уже не с прерыванием на одышку от сердцебиения кролика…

– А теперь слушай, – продолжает комендант. – В мой дом ничего не трогайт руками без перчаток! Никуда не садись, пока не подстелешь газету! Газеты, кстати, лежайт в коробка за кровать, и совсем необязательно снимайт свой одежда, чтобы красийт.

Это выглядейт грязно, жалко и совсем уж по-скотски. Понимайт меня?

Киваю.

Неумело улыбаюсь и шепчу:

– Спасибо большое, товарищ комендант…

Он прищуривается еще сильнее. Хмыкает, гасит папиросу и, развернувшись, уходит, стуча немецкими ботинками и оставляя за собой шлейф тошнотворных древесных духов.

Вдруг останавливается, оборачивается через плечо, морщится и выплевывает:

– Да, и… Передай фрау Эбнер, пусть вечером топийт баня.