Мы – это мы

Рукава рубашки закатаны по локоть, руки перепачканы в земле.

– Ты чего? – удивился Хэл. – Случилось что-то?

Мальчик посмотрел на него измученным взглядом.

– Нет. – Голос у него был хриплый и как будто сорванный.

– Кто-то тебя обидел? Бен и Нат?

– Нет.

Все это выглядело более чем странно, но, увы, у Хэла не было времени разбираться..

– Слушай, отец заболел, я наберу ягод и назад. Не могу болтать, здорово, что повидались, давай!

Он прошел мимо, отодвигая с дороги мокрые ветки. На миг показалось, что сейчас ему на плечо ляжет рука, но мальчик не пошевелился и не издал ни звука.

И Хэл поспешил к кустам можжевельника.

Ближе к вечеру отец пришел в себя.

Накрапывал дождь, монотонно шелестел за окном, словно шептал что-то. Он навевал сон, но Хэл усилием воли отгонял дремоту. Клод и Себастьян уже спали, утомленные днем, полным тяжкого труда, мать возилась на кухне. Она постоянно пребывала в движении, словно только работа придавала ее существованию какой-то смысл.

Голова Хэла все тяжелее давила подбородком на подставленную ладонь, и тут он заметил, что отец открыл глаза и смотрит на него.

– Как ты? – прошептал Хэл, оглядываясь на полосу света под дверью и мысленно умоляя Всемогущего, чтобы тот задержал Майло в деревне подольше.

А еще лучше – чтобы Майло поскользнулся где-нибудь на своем костыле и сломал шею.

Отец погладил его по руке и чуть опустил веки. Осунувшееся лицо казалось моложе, чем обычно, его можно было принять за старшего брата Хэла.

– Рассказать тебе что-нибудь? Может, хочешь попить?

Пол слегка качнул головой.

– Нет. Посиди со мной.

– А я и так здесь, никуда не денусь!

Хэл бережно поправил волосы отца, прилипшие к влажной шее. Встал, чтобы принести новую свечу – прежняя уже догорала, и тут входная дверь скрипнула, впуская постукивание костыля.

В груди Хэла привычно похолодело, он невольно задержался в комнате, чтобы Майло его не заметил. Тот прошел на кухню, но резкий голос разносился по всему дому:

– Слыхала, что во Вьене-то случилось?

Мать что-то прошелестела в ответ, и Хэл невольно поморщился.

Майло относился к матери с еще большим презрением, чем к отцу, совсем ее не замечал. Хэлу казалось, что он и упоминает-то ее только как предлог для попреков, мол, шляешься, не помогаешь…

Но новость, как видно, жгла Майло язык, и, когда он заговорил, Хэл, собиравшийся проскользнуть в кладовку за свечой, застыл на месте:

– Жену корзинщика должны были казнить – мужа порешила.