Рабыня по имени Бенун

Иди назад по этой нити, ты ее будешь видеть каждый раз, когда вспомнишь обо мне. А змейку… Про «змейку» Бенун уже не дослушала – ее выдернули из ее полубредового сна, влив в горло сквозь разжатые ножом зубы обжигающее горькое зелье. Внутри все взорвалось. Бенун не смогла удержать в себе зелье, измученное тело исторгло его на чистые простыни, которыми было обмотано ее тело.

– Если бы этот яд в ней остался, он бы ее убил, а так даст ей силы. Теперь пусть отдыхает. Не тревожьте ее и давайте много воды, поменяйте простыни, но уже не смачивайте их ничем.

Давайте много воды, она должна пить, ее тело само очистится и найдет в себе нужные запасы, чтобы напитать себя.

– Не кормить? Ты задумал уморить ее голодом? – возмутилась Лусия.

– Ее тело само себя исцелит, – повторил Макимба, прикрыв глаза, чтобы не выдать себя – эта женщина его раздражала. Чтобы отвлечь себя от желания незаметно подсыпать ей тот же яд, что и Бенун, он продолжил. – Сдается мне, хочешь посоветовать хозяину пригласить врача из города.

Можешь. Но предупреждаю – не стоит. Эти белые олухи ничего в этом не понимают. Суют свои пилюли во все дыры, а толку. Из того, что я вижу сейчас, скажу одно – она будет жить. Если только ты или кто-то не приложит к этому руку и не доконает ее.

Лусия смотрела на Бенун и не увидела в ней никаких признаков жизни, все то же сероватое лицо, сухие потрескавшиеся губы, которые что-то беззвучно шептали. Она уже сомневалась, правильно ли поступила, обратившись к этому знахарю.

– «Вредный мужик! Если бы не его репутация искусного лекаря, сроду бы не общалась с таким грубияном».

Правда была в том, что Лусия прибегла к его услугам потому, что увидела – конец Бенун близок. Она несколько раз прикладывала к губам девушки зеркало и оно оставалось незамутненным, хотя дыхание должно было оставить след.

Час назад она под покровом ночи пробралась к дому Макимба и постучалась в дверь.

Чернокожий раб жил на плантациях много лет, но был на особом положении благодаря своим способностям к варчеванию.

Денег за помощь с рабов и белых бедняков, которые тоже обращались к нему, не брал, разве что самую малость. За это несмотря на цвет кожи, его прозвали Белым знахарем. То, что он нещадно обирал богатых, на его репутацию никак не влияло.

Знахарь открыл, но увидев Лусию, потянул дверь на себя. Она поставила ногу, не давая двери закрыться.

– Что надо? Все знают, что я в дом белых не хожу, пусть лечатся сами у своих лекарей.