Степной принц. Книга 1. Горечь победы

Но откуда, из какого источника ребёнок черпал силы, чтобы не разрыдаться на потеху однокашникам, радующимся кровавому трофею, не бросить учёбу, не сбежать в степь, превозмочь в себе другие безрассудства? А ведь, верно, нелегко ему было слышать разговоры на злободневную тему, ловить на себе косые взгляды. Привезённую генерал-губернатору голову грозного мятежника содержали под сменяющимся караулом. Кадетов в том числе. Не исключено, что одним из них был юный Чокан…». Холодок пробежал по спине Баюра, и он решил не задавать вопросов, воскрешающих детские переживания, замурованные в сенах кадетского корпуса.

Некоторое время ехали молча, переваривая случившуюся встречу и меряя каждый на свой аршин возможные её последствия, но вслух не высказывали. Видно, предположения неожиданных поворотов событий радужными никому их них не казались, а посему нечего гневить судьбу, каркая да подсказывая ей, как ловчее исказнить своевольных путников. Да и вообще, что они такое? Если не воры, не разбойники, почему прячутся от людей? А если всё-таки тати, барантачи – опять же: почему не ищут добычи, не грабят, не жгут, не угоняют скот, сторонятся чужого глаза? Скорей бы уж примкнуть к каравану и слиться с купцами, хоть и в маскарадном облике, но понятном, осмысленном, а не бродяжить изгоями.

Небо мало-помалу теряло свою чернильную густоту, и звёзды, глядящие с высоты во все глаза, начинали туманиться, редеть и пропадать. Сияние над головой меркло, но темнее не становилось. И даже когда исчезла луна, видимое пространство заметно расширилось и неудержимо разбегалось дальше на все четыре стороны, отмахивая версту за верстой, жадно глотая мрак, который залёг в овражки и выемки, прячась от надвигающегося света.

– И как он собирается это делать? – нарушил молчание Баюр, не уточняя, кого имеет в виду, но друзья поняли сразу, что он спрашивает о Садыке и продолжении отцовского дела.

Джексенбе встрепенулся и, привстав в стременах, завертел головой, высматривая подкрадывающихся карачей или – хуже того – посланных Садыком нукеров избавиться от опасных свидетелей, упокоив их в безлюдной степи и навсегда заткнув болтливые рты.

Однако ничто не тревожило рождающийся рассвет. Даже птицы ещё не пробовали голоса, ночные козявки отстрекотали, дневные ещё не проснулись. Кони шли по траве, и стук копыт был еле слышен, главным образом – самим всадникам, но далеко не разносился. Единственным нарушением безмолвия были редкие всхрапы лошадей да приглушённое позвякиванияе уздечек.