Жертва тайги

Манза кланялся истово и отрешенно. Тонкая желто-пергаментная кожа его наполовину выбритой головы лоснилась и бликовала в неровном мятущемся свете свечей, горящих в чашке с просом.

На нем была надета потертая рубаха из синей дабы[19 - Даба – хлопчатобумажная ткань.], украшенная орнаментом. Сверху на ней – широкий передник, закрывающий колени. На ногах остроносые кожаные улы[20 - Улы – род обуви из оленьей кожи, обычно с загнутыми кверху носами.]. За пояс сзади заткнута вытертая усохшая барсучья шкурка[21 - Манзы-корневщики привязывали сзади к поясу барсучью шкурку для того, чтобы было удобно садиться на мокрый бурелом.

Антон потер кулаком глаза, помотал головой, чтобы стряхнуть с себя наваждение, но оно все никак не проходило. Он закопошился, поднимаясь на ноги, а когда разогнулся, в глубине пещеры, там, где находилась кумирня, стояла полная кромешная темнота. Антон поскреб в затылке и шумно выдохнул.

«Ну и хрень! Пригрезится же такое!»

Он подошел к своей лежанке, раскинулся на лапнике и моментально провалился в сон.

К утру Чеботарь немного оклемался. Он все еще хрипло, с присвистом, дышал, дрожал в ознобе, кутаясь в набросанное тряпье, но взгляд его был вполне осмысленным. Однако Антон не питал пустых иллюзий на его счет. Он был уверен в том, что это лишь короткая последняя передышка. Очень скоро мужика окончательно разобьет лихоманка, и тогда Чеботарь уже безвозвратно впадет в полное беспамятство.

Ногу его разнесло, раздуло как бревно. Рану обметало по краям зловещим фиолетово-розовым налетом. Налицо были все признаки начинающегося заражения крови.

Антон сделал ему очередную перевязку, закрепил ногу лубком, теперь сработанным уже добротно, и твердо заявил:

– Все. Идем в поселок. И не смей мне даже заикаться про этого твоего поганого вавуха! Этот номер у тебя больше не пройдет.

– Мне нельзя в поселок, – после долгой паузы ответил Чеботарь.

– Почему? – удивленно вскинул брови Антон.

– Ни за что нельзя, понимаешь?.. Ищут меня.

– Кто ищет? Почему?

– Тут, Антоха, понимаешь, такое дело. В общем, набрехал я тебе. Все наврал.

– Что наврал-то?

– Да про Витька…

– Не понял.

– Да сам я, понимаешь, Генку-то пришил. Сам! И не когда-то там, а совсем недавно. Три дня назад. Прямо там, у зимовья, где мы с тобой ночевали. Повздорили мы крепко.