Никогда не влюбляйся в повесу

Ротуэлл саркастически хмыкнул – похоже, пациентам доктора Реддинга удавалось прожить достаточно долго, чтобы оплатить подобную роскошь. Что ж, выглядит обнадеживающе, решил он.

Ротуэллу бросился в глаза стоявший позади стола поднос с разложенными на нем медицинскими инструментами. Воровато покосившись через плечо, барон на цыпочках подкрался к нему и принялся разглядывать блестящие металлические штучки. По спине у него пробежал холодок, кожа покрылась мурашками. Скальпель и целый набор стальных ланцетов угрожающе сверкнули, и барон невольно попятился.

Кроме них он заметил ножницы, хирургические щипцы, пинцеты и иголки – и кучу каких-то еще инструментов, предназначение которых оставалось для него тайной. Ротуэлл почувствовал, как его бьет дрожь.

Господи помилуй, какой черт принес его сюда?..

Но сегодня утром… сегодня утром его вдруг скрутило, как никогда до этого. Ротуэлл скривился. Он до сих пор чувствовал кислый металлический привкус во рту… помнил едкую горечь, подкатившую к горлу, и дикую боль, когда судорожные спазмы выворачивали его наизнанку так, что, казалось, вот-вот затрещат и сломаются ребра.

Ад и все его дьяволы! Придется остаться и выслушать все, что этот доктор Реддинг с его угрюмой физиономией соблаговолит ему сказать. Чтобы выкинуть из головы все мысли о том, что ему довелось пережить этим утром, барон взял с подноса наиболее устрашающий из медицинских инструментов и принялся разглядывать его. Что это за чертовщина такая, озадаченно подумал он.

Средневековое орудие пыток?

– Хирургическая пила для трепанации черепа, – невозмутимо проговорил голос у него за спиной.

Подпрыгнув как ужаленный, Ротуэлл швырнул проклятую железяку обратно на поднос. Потом обернулся – доктор, неслышно войдя в комнату, стоял позади него.

– Впрочем, могу вас успокоить, милорд, – так же бесстрастно продолжал доктор, – не думаю, что сегодня у нас возникнет необходимость проделать в вашем черепе дырку.

Хотя пик лондонского сезона миновал уже несколько недель назад, джентльмен, элегантно откинувшийся в блестящем черном ландо, ловил на себе немало взглядов, что было и неудивительно, ведь он был весьма привлекателен, даже красив, и его хорошо знали в свете.

Увы, даже его красота не мешала лондонскому светскому обществу относиться к нему весьма прохладно, а представители столичного бомонда не упускали случая снисходительно заметить, что он, мол, не слишком приятный человек.