Когда овцы станут волками

Денисов помнит войну, во всех подробностях, во всех ракурсах и переплетениях созвездий, распластанных по полям сражений. Загрызенные, задушенные бойцы с кровавыми глазницами не дают покоя, приходят во снах, жутких полусновидческих осколках. Нелепые позы, в которых застыли братья по оружию, окропленные подорванным нейрогазом, откинув старые винтовки, заедающие через раз… все помнит, все заново, заново, заново переживает, как в далеком юношестве, когда только вылупился из школьного гнезда, взяв в охапку друга своего, бесконечно любимого Владика, с которым радостно маршировал на фронт.

Помнит все сам – без потока, без помощи отрывков знаний, собранных виртуальностью и запертых в проводниковом эфире. Денисов – вестник странного забытого времени, один из немногих, чья память не выбелена нейрогазом…

Помнит и довоенное время. Родную Рязань – сумрачную тень посреди затухания. Печально-зеленые аллеи, заваленные бурым снегом. Тихие причитания голодных, звероподобных людей… Мать с большими голубыми глазами.

Вены на ее руках дыбились под кожей, выпирали темно-синими буграми…

Часто говорит о войне. Нет, это не приносит Денисову никакого удовольствия, но как по-другому? Не-выплеснутая, обращенная внутрь память, разъедает быстрее серной кислоты…

Дождь бьет в лобовое стекло, пульсирующие капли растекаются по прозрачному плексигласу. Потоковые изображения мелко подёргиваются… Не оттого ли, что надвигается солнечная буря?

Денисов поворачивает к Фролову свою большую голову с надвинутой на лоб восьмиклинкой.

В ней он особенно похож на клишированного бандита из диких земель (образ из потоковой комедийки, где смеются над князьком Ваней, спящим в обнимочку с дряхлой ядерной бомбой). Грубые черты лица, обрамленные щетиной.

– Ну и погодка, – говорит. – Сейчас ливанет. Если так, то надолго. Вот и началась осень… Не хочу. Посыплются сейчас, – кашляет, – сейчас… бедных девчонок. Долбаные контрабандисты.

– Ты же сам был контрабандистом.

– И что? – усмехается. – Это было давно.

Раньше было… по-другому все было. Не то, что сейчас. Раньше, хоть и вытворяли всякое, было какое-никакое понимание… чести.

Дождливая осень в стоэтажном Петербурге – время диких убийств. Контрабандистские корабли швартуются на городской судоверфи, навигация закрывается до начала зимы, где-то до Рождества. Пока город готовится к ежегодной Игре смерти, обдолбанные судоходцы ведут свою игру, жесткую, кровопролитную…

– К вечеру успеем? – говорит Денисов.