Чёрная королева. Ледяное сердце

Мимо прошмыгнула кошка в заросли вербейника, беспокойно закудахтали куры, и позвякивая бубенцами, к ручью прошла неторопливая пятнистая корова. Кайя сняла туфли, закрыла глаза, и постояла немного в мягкой траве. От реки потянуло вечерней прохладой, стало зябко. Сорвав колосок мятлика, она тихо обошла карету, чтобы Дарри не увидел, поёжилась и направилась к огню.

Зачем они жгут амбар?

Дотронулась рукой до ивы…

Не ходи туда!

Кайя вздрогнула.

Иногда она их слышала. Деревья. Травы. Веды всегда слышат лес.

Так говорила старая Наннэ. Только вот она не веда. Она – человек. Так ей говорила Настоятельница. И Кайя старалась не слушать этот тихий шёпот леса. Скажешь кому, что с тобой говорят деревья – высекут. Или прикажут ночевать в подвале. Лишат ужина. В этом мире нельзя быть ведой.

В толпе ближе к дороге стояли женщины в длинных кожаных фартуках поверх платьев и тёмных платках, почти каждая с ножом или палкой. Смотрели, как огонь с треском пожирает стропила на крыше амбара, как языки пламени лижут почерневшие брёвна, и тихо переговаривались между собой.

Лица серые, на глазах слёзы.

Нехорошее предчувствие шевельнулось у Кайи в душе.

Дарри и его отряд ушли к соседней лавке, там же толпились мужчины, в основном скорняки: кто с цепом и косой, кто с вилами. Несли мешки. Ард разворачивал какую-то сеть, Бёртон и Тальд побежали с саблями к реке. Кайя подошла ближе.

– Эй, барышня, вам туда не надо! – один из мужчин схватил её за руку, но она уже шагнула к большому окну лавки, в котором была выставлена на продажу упряжь, и только потом поняла, что лучше бы ей было не видеть того, о чём шептались местные.

– …как чувствовала…

– …да кабы знали! Засов-то выломал, куды против такой силищи!

– …третьего дня только приехал. В Ирхе, говорит, также было, и никто не слышал, а потом мельницу спалили…

– …не только амбар, но и лавку-то теперь сжечь надо бы, как бы не вернулося…

– …в два пальца борозды от когтей…

– …даже на потолке…

Она только увидела Дарри, который бросился к ней и, не удержавшись, ругнулся:

– Миледи! Вашу мать! Сказал же сидеть в карете!

Очнулась она на мокрой от росы траве.

Между лопаток упирался острый камень, а сверху нависал капитан, отчаянно размахивая перед её лицом своей шляпой с журавлиными перьями. Веера у неё отродясь не водилось, как и нюхательных солей, да и не думала она, что ей, выросшей в Обители, когда-нибудь это понадобится.