Рябиновая невеста

Но сейчас, когда в своих лихорадочных метаниях он содрал с плеч кожушок, Олинн увидела сквозь одну из прорех, что на груди у него тоже виднеются воспалённые багровые полосы.

? Торвальд?! Иди-ка сюда! – кликнула она старого вояку. ? Помоги мне.

? Да будет тебе возиться с ним, пичужка! Вернётся твоя ведьма и подлатает его, коль уж такая нужда. А раз не помер до сих пор, то и не помрёт, видно, такая уж воля богов, ? пробурчал Торвальд, оглаживая пышные усы.

? На всё у тебя воля богов, ? усмехнулась Олинн, ? да что-то ты свою судьбу особо никому не доверяешь, с чего бы, а? Давай уже! Помоги! Надо его раздеть, а не о богах рассуждать.

Им виднее, раз они бросили его у нас на пути. Не зря же мы его тащили сюда?!

? Ох и шебутная же ты, пичужка, ? буркнул Торвальд, ? всё-то тебе не сидится…

? Давай, давай, будет тебе причитать! – усмехнулась Олинн.

Торвальд приподнял монаха, и она стащила кожушок. Хотела снять и рясу, но, когда попыталась распутать завязки на груди, поняла, что ценности в этой одежде нет никакой.

После стирки она, скорее всего, расползётся, если вообще её удастся отстирать. Не жалея, она вспорола ткань кинжалом. И обомлела.

? Ох, Луноликая! – прошептала Олинн, прижимая ладонь к губам.

Грудь у монаха оказалась могучей, так и не скажешь, что это божий человек. И теперь уж она точно уверилась, что тело это принадлежит берсерку, а не тому, кто просит смиренно милостыню. Ну, или раньше принадлежало. Мышцы бугрились под кожей, обрисовывая красивый рельеф, и волос на груди у него почти не было.

Монах дышал бурно и хрипло, так что казалось, под рёбрами раздувается настоящий кузнечный мех. Но испугал Олинн вовсе не вид мускулистого мужского тела и этот хрип, а раны. Вся грудь монаха была исполосована так, словно его стегали толстым чешуйчатым кнутом. Широкие иссиня?красные полосы и кровоподтёки покрывали всё тело, уходя на плечи и, видимо, дальше на спину. А поверх них шло несколько глубоких рваных ран, как будто неведомый зверь прошёлся по нему когтями.

? Кто бы мог такое сделать? – полушёпотом спросила Олинн, беря в руки чистую тряпицу и подвигая плошку с отваром дубовой коры.

 – Может, он с кем дрался? Но с кем? И чем так можно исполосовать человека?

? Э?э?э нет, раны-то явно не боевые. А я слыхивал, что они любят себя истязать, эти святоши, ? озадаченно пробормотал Торвальд, рассматривая следы на теле монаха, ? то цепями себя скуют, то кнутом исхлещут, то в кандалах ходят ? умерщвляют плоть, как мне один из них говаривал.