Нервных просят утопиться

– Сейчас на машине поедем. Только зятю позвоню.

Зять Гути Фома Неверов работал в частной клинике и считался знающим доктором, поэтому и его не грех было захватить. Гутя набрала номер клиники и уже через секунду диктовала:

– Фома! Немедленно садись в машину и возвращайся домой… А я говорю – возвращайся! Если там погибнет человек, виноват будешь только ты!

– Гутя, Гутя, напомни ему, что вот я один раз палец прищемила, он тоже на работе был, у меня потом ноготь погиб! – шипела под ухо Аллочка.

Но Гутя больше ничего не напоминала, а попросту бросила трубку.

Очень скоро они уже мчались по проселочной дороге.

– Странно все-таки… Всю неделю ни слуху ни духу, а только в пятницу… – ломала голову Гутиэра. – Нет, это не Севастьян, с чего бы ему в лесу неделю валяться? Он бы позвонил, у него же сотовый!

– Позвонил бы он ей… – бурчала Аллочка. – Это он специально от тебя в лес удрал! Эх, меня там не было…

Ее не хотели брать, но она все равно втиснулась в машину и теперь старательно отравляла жизнь сестре.

– А все потому, что меня к какому-то хмырю отправила, а сама веселиться отправилась… – продолжала бубнить Алла, видя, что сестра совершенно не реагирует. – Уж я бы с Севастьяна глаз не спустила, будь уверена!

– Поэтому и отправили к хмырю! И вообще – смотри на дорогу! Будешь себя так вести, обратно пешком пойдешь! – оборвала сестрицу Гутиэра.

Сестрица ненадолго замолчала, но все же решила провести воспитательный процесс до конца.

– Се-е-е-вочка-а-а… – вдруг заблеяла она и стала утирать подолом щедрые слезы.

– Хватит голосить. Вот сейчас врежусь в какую-нибудь осину! – не выдержал Фома. – И вообще – если это розыгрыш!..

– Вот чует мое сердце – это розыгрыш и есть! Не Сева это, – ухватилась за соломинку Гутя и поежилась. Ее сердце как раз чуяло обратное.

Медпункт деревушки, где разместили больного, нашли не сразу. Это был вовсе даже и не медпункт, а изба одной из деревенских жительниц.

– Входите, входите, токо ноги оботрите… – приветствовала городских гостей хозяйка избы.

На кровати действительно лежал Севастьян. Правда, его оказалось трудно узнать – все лицо было одним черным синяком. На веках, скулах и руках запеклась кровь, и все тело неровно вздувалось от грязных ран.

Сева лежал в самой большой комнате, утопая в здоровенных подушках, правда, постельного белья на матрасе не было.