Ярослава. Знахарка

Кому понадобился покойник? И почто?

Дико…

А барин пояснил:

– У девки не хватает позвонков. Шейных. Семи, как и положено новым рунам. Руны ведь не только дощечками могут быть.

И он присел на край могилы, приказывая Гаю:

– Рой давай. Земля должна быть снесена твоими руками. Я лишь помогу.

И хлопец, словно завороженный, присел у края земляного холма. Откинул замерзающими пальцами слой свежего снега, и вгрызся ногтями в заледенелый пласт.

– Силой своею помогай, – наставлял его барин. – Все, что оставишь в могиле, должно остаться в ней навсегда.

А коль птицы иль иная живность растащат это, и ворожбе твоей придет конец.

И Гай вырывал что комья земли заледенелой, что то, другое. Скрытое.

Покойница лежала ровно. Как и положено покойнице.

И только кости ее белели в свете луны, оставляя прореху между черепом и грудной клеткой:

– Госпожа особенно любит эти руны. Говорит, они служат ей исправно – исправнее прочих, хотя и девка не покорилась. Кость – материал прочный. А теперь привязывай локоны эти.

Прочнее. Узлами вяжи наподобие наузы. И слова приговаривай.

Гай потом не вспомнил, что говорил. Повторял за барином заклятие диковинное, а сам чуял, как в нем все ярче разгорается пожар горячкой лихою. Уж и взор гаснет, и уши забиты то ли завыванием вьюги, то ли криками сестер, которые долетают до него на капище. Или то мерещится?

Стало быть…

Очнулся Гай в хоромах.

Вокруг – мамки-няньки, с перинами пуховыми бегают, под голову подкладывая для пущего удобства.

И еду ему несут. Не ту, что он воровал – но свежую, духмяную. С крупными мясными кусками, с которых жирной жижей в тарелку стекает сок пахучий.

И губы его сразу же вытирают платком шелковым. Не жалко ткани такой?

– Не жалко, барин-батюшка. Для тебя – ничего не жалко.

Уж не рехнулся ли он? Ан нет. Не рехнулся.

Гай ощупал себя ладонями, а няньки снова засуетились. Выбежали из покоев, родню его клича.

Это ж надо…

Живой. Сильный. Нынче силу он чувствовал. И не так, как раньше.

Сила диковинной была: искристой, мощной. Не в пример той, которая прежде…

А няньки привели к нему родных – сестер с маткою. На каждой – сарафан-бархатник, пунцовой нитью расшитый, а под ним – рубашка шелковая. В ушах да на шее – лалы, перлами сдобренные. И кокошник поверх волос… узорчатый, кружевной словно бы.

Сестры наперебой полотняными холстинами лоб его утирают, да все щебечут от радости. А у матки-то глаза не безумные. Прежние глаза, синие.