Ярослава. Ворожея

Степняк очнулся лишь в каюте, когда, держа на руках свою ворожею, укутывал ее шубой меховой, да растирал замерзшую кожу.

Ярослава была бледна. И кожа ее, остуженная морскою водой, никак не хотела согреться. Румянец все не появлялся на щеках, и оттого Дару казалось, что он запоздал. Да только дитя в утробе снова шевельнулось, и, значит, матка его жива. Ее-то и нужно, что согреть теплом живым…

Он снова вдыхал горячий воздух в самые губы, сцеловывал с лица соленые капли. Морские? Видно, нет. Потому как море – Дар это нынче точно знал – холодное, а капли – горячие, живые.

И вкус их он уж давно позабыл. Думал, разучился плакать, а тут вот вспомнил…

В каюте было тихо.

Ветер, что выл горестным напевом, смолк. И море успокоилось, растревоженное силой колдовской. Даже команда корабля со степными воинами притаились – все ждали исхода.

А Дар не мог просто ждать.

Он продолжал согревать свою женщину, растирая докрасна замерзшую кожу, пока та не стала гореть. А там Ярослава открыла веки.

Улыбнулась.

И улыбка эта, что успела стать родной, заставила появиться на щеках новые капли.

– Ты, – Ярослава осторожно коснулась уголка глаз Дара, сняв с него соленую воду, – не плачь, пожалуйста. Я здесь, жива. Пряха отпустила…

Дар не совсем понимал, о чем говорит его Яра. Он плохо помнил лесные легенды о старых богах, потому как ни среди злодеев Бояна, ни в Степи о таком не сказывали. Да и сам он ушел из Лесов совсем еще юнцом – едва десять зим минуло.

Что помнить мог? Да и не знал воин, взаправду ли видала его нареченная старую божиню, или ей все лишь привиделось. Только сейчас это не имело значения.

Здесь была она – его знахарка. Маленькая женщина с темными, как у него, волосами. С пухлым, почти детским, ртом, который, улыбаясь, оставлял ямочки на щеках. И зелеными, чуть янтарными, глазами.

Нынче, когда холод моря отступал, а волосы ее еще были мокры, она особенно походила на дитя: чистая, светлая – непорочная словно бы.

А еще – родная, настоящая. Как то блаженство, которого так долго ищешь…

Дар смежил веки.

Вздохнул, боясь спугнуть такое близкое счастье, и снова раскрыл глаза.

Поцеловал Ярославу – осторожно, бережно, словно страшась, что ее снова отнимут. И лишь затем спросил:

– Зачем?

Ярослава глядела на него долго, нежась в коконе теплых рук. И не знала, что ответить. Что голоса звали ее? Так ведь и взаправду звали. О помощи молили.