Не верь, не бойся, отпусти!

Это помогало мне избежать любых разговоров со Светиком.

В среду вечером я вспомнила о том, что хотела переезжать завтра, а потому после работы поехала к Вяземской.

Аннушка встретила меня приветливо и с выражением какой-то щенячьей радости в глазах – видимо, была уверена, что после того злополучного телефонного разговора я вряд ли приеду к ней первая. Но я действительно не могла долго обижаться – мы вместе выросли, и человека ближе ее у меня не было, как, впрочем, и у нее тоже.

В квартире Аннушки всегда пахло свежевыглаженным бельем – ее домработница была помешана на этом и каждую тряпочку в доме проглаживала с двух сторон. Этот запах почему-то всегда возвращал меня в детство, моя бабушка тоже была ненормальной чистюлей и педантично следила за всем текстилем в доме. Скинув туфли и повесив плащ на вешалку, я прошла в комнату, и первым, что увидела, оказались пяльцы с натянутой на них канвой и мотки разноцветных ниток, горкой возвышавшиеся на журнальном столике.

– Что это? – с удивлением спросила я, разглядывая диковинный предмет, на что Аннушка невозмутимо ответила, усаживаясь в мягкое кресло:

– Вышиваю лошадь. Прочитала в каком-то журнале, что если вышить лошадь, то непременно выйдешь замуж.

– Извини, но я ржу, как эта самая вышитая лошадь, – это же бред, Аннушка, – я уселась напротив и взяла вышивку в руки – на канве действительно уже отчетливо угадывался силуэт серой лошади с роскошной развевающейся гривой.

– Зря смеешься, – отозвалась Вяземская, забирая у меня пяльцы, – знающие люди говорят, что это правда работает.

– Ага – одна девочка пятьдесят лет не могла выйти замуж, а потом вышила лошадь Пржевальского, и моментально в ее двери постучался принц на точно такой же, да?

– Ой, перестань! Твой скептицизм просто невыносим, – поморщилась Анна, убирая работу в большую плетеную корзинку.

Мне было смешно слышать подобные вещи от Аннушки – от человека, который, к примеру, понятия не имел, кто такая Матрона Московская, зато однажды затащил меня к ее мощам. То еще было приключение…

Мы стояли в длиннющей очереди страждущих, Анька курила, вызывая неодобрительные взгляды истинно верующих, и вдруг спросила своим звонким голосом:

– Варь, я вот не знаю, а что надо говорить?

– Где говорить? – не поняла я.