На самом краю

В зеркале виделось слегка помятое лицо с немного всклокоченными волосами и поросшее уже двухдневной щетиной: бороду отрастить что ли? Он оскалился, повертелся на свету туда-сюда, пожалел уже второй раз, что так и не раздобыл зубную щетку – вряд ли бы Удод пожалел несчастных 20 копеек – и, погасив свет, вышел в темную прохладную комнату.

Бородатый завозился на своем диване, затем перевернулся на другой бок, и снова засопел. Андрей тихо на цыпочках прошел на кухню и аккуратно, так, чтобы не разбудить Бородатого, прикрыл за собой дверь и включил свет.

Он не очень представлял, зачем сюда пришел, но выбор был небогат: в ванной он уже побывал. Осмотревшись, в надежде найти что-нибудь полистать, Андрей обнаружил на маленьком округлом, желтоватом от старости холодильнике почти такой же желтоватый журнал "Огонек". Сомнительная свежесть журнала никакого значения не имела: в его ситуации, пресса даже годичной давности представляла такой же интерес, как и свежая, и потому, поблагодарив судьбу за то, что не оставила скучать, Андрей уселся на табурет подле маленького стола, покрытого дырявой голубой клеенкой.

На обложке красовался какой-то государственный человек в дорогом двубортном коричневом костюме, в окружении чумазых рабочих, по-видимому, шахтеров. Андрей перевернул страницу, затем другую, третью… Ничего интересного в журнале не было. Ну, то есть эффект был бы тот же, как если бы он читал некую районную многотиражку: все фамилии были совершенно не знакомы, и при этом каждая статья страшно пыжилась от собственной важности.

Правда, иногда всплывали в памяти слегка знакомые фамилии, которые неведомо, почему отпечатались в памяти благодаря полузабытым лекциям по обществоведению на первых курсах института.

Андрей добрался до предпоследней страницы и обнаружил кроссворд, впрочем, уже слегка почерканный. Он задумался над тем, чтобы могло быть ядовитым кишечнополостным животным из шести букв, но, не придумав ничего, закрыл журнал, тем более что карандаш все равно найти не удалось.

Было уже, по-видимому, около половины седьмого. Трамваи за окном стали бегать чаще и агрессивнее, и уже более четко стал подниматься к окнам городской шум, пока еще робкий и незначительный, сшитый из шагов, негромких разговоров, хлопанья дверей парадных, шуршания колес и многих-многих других звуков, на которые никогда не обращаешь внимания, переступив за черту, под названием «утро».