В ловушке

Какая нелепость! Что толку делить горе, если меньше его от этого не становится?

Находиться рядом с другими было тяжело. Каждое слово давалось с таким трудом, будто бы она не произносила его, а выбивала на камне. Ей надо было побыть одной.

И вот даже этой возможности ее лишили. На пороге стоял Константин Павлович. Друг семьи. Один из компаньонов отца. Впервые он появился в их доме, когда Александра была совсем девчонкой, училась в старших классах. И стал регулярно захаживать. Тогда он казался ей чертовски взрослым.

Сейчас уже не кажется. На сколько лет он ее старше, на десять? Или немного больше?

Теперешней Александре и в голову не пришло бы называть кого-то из его ровесников по имени-отчеству. Но к нему это не относилось. То ли дело тут в детской привычке, то ли в том, что сам он выглядел слишком суровым и серьезным, но для Александры он так и остался Константином Павловичем.

– Аля, ты одна? – хмуро спросил он.

И что-то екнуло у нее внутри. Аля… Так называл ее только он.

Родители, друзья, знакомые – все звали Сашкой. Или Санькой.

Не дожидаясь приглашения, Константин Павлович шагнул в комнату и недовольно отчеканил:

– Дверь в дом не заперта. Нельзя же так!

Он что, на нее сердится? Еще и отчитывает? Это было совершенно неожиданно. И странно. В последние дни с Александрой все разговаривали мягко и сочувствующе, будто с неизлечимо больной.

Суровый тон внезапно вывел из оцепенения, в котором она пребывала. Впрочем, лучше не стало.

– Вам-то какое дело? – вяло огрызнулась Александра.

 – Я вас в гости не звала.

Константин Павлович с подозрением прищурился, явно пропуская мимо ушей ее ответ. Потом решительно прошел дальше, поставил стул напротив Александры, сел и взял ее холодные пальцы в свои горячие ладони.

– Аля, ты что… пьяна?

Она мотнула головой:

– Нет. Я вообще не пила. Только корвалол. А потом еще что-то такое, успокоительное…

А ведь и правда. Это бездумное оцепенение – не что иное, как следствие сумасшедшего количества капель, которое влили в нее сердобольные мамины подруги.

И когда действие лекарства закончится, все вернется: острая боль, а с ней – невозможное, непереносимое чувство вины.

– Аля, послушай меня, – ворвался в такое временное и хрупкое спокойствие голос Константина Павловича. – Я понимаю, как тебе сейчас трудно.

Понимает? Вот это вряд ли. Она горько усмехнулась. Если бы действительно хоть немного понимал, оставил бы ее в покое.