Не слушай море

И он ведь был не старым: я точно не помнил дату рождения бати, но прикидывал, что ему в районе тридцати девяти. Его волосы даже седина не тронула, и морщины еле проглядывались на вечно нахмуренном лбу. Но усталость и постоянный стресс брали свое.

– Хватит, Родион, – бросил он, отступив с напором. – Я просто волновался.

Я поморщился и действительно замолчал. Иногда я тоже нервничал за отца – когда он задерживался, когда у них были выезды, когда он не спал сутками, и еще я мог насчитать около десятка этих «когда».

– Ладно, бать, извини, – проходя в кухню, я хлопнул его по плечу. – Есть чего пожрать?

– Омлет сейчас приготовлю, – он достал сковородку.

В кухне опять воняло табаком.

– Снова курил?

– Тебя ждал, – пожал он плечами так, словно его это должно было оправдать. Достав сковородку из старого шкафчика, у двери которого был сломан доводчик, отец грохнул посудиной по газовой плите. Чиркнув спичкой, отец включил газ, который сразу тихо зашелестел, а в кухне появился тонкий, едва уловимый запах.

– Ты самоубийца, конечно, рядом с газовой плитой курить, – буркнул я.

– Я далеко и в окно, – отмахнулся он, разбивая три яйца в пластиковую миску.

Посуда в квартире всегда казалась заляпанной. К чему бы я не прикасался, это все вызывало чувство отторжения: не мое, я не должен здесь быть. Мне хотелось в Москву, к европейскому сервизу и посудомойке. Грязная раковина опять забилась посудой, и я расстроенно посмотрел на все растущую гору.

Заметив мой взгляд, отец виновато потупился.

– Прости, помою. Привык жить один.

– Я помою, ты и так ужин готовишь, – вздохнул я, понимая, что влез в его жизнь, сместив все вектора и испортив ее распорядок. Поэтому, вооружившись губкой и средством, я встал у раковины. Отец суетился у плиты. Мы нечасто находились вместе в одном пространстве. То он на дежурствах, то я бежал.

Помимо сигарет и легкой примеси газа, запахло и жареными яйцами. Отец накрыл сковородку старенькой стеклянной крышкой, у которой давно отваливалась ручка, но ни у кого не доходили руки ее приклеить.

– Мне партию Орфея дадут, – брякнул я первое, что пришло в голове.

– Правда?

– Ага, только во втором составе.

Отец промычал что-то нечленораздельное, невнятное, я так и не понял – что. Поэтому продолжил оттирать тарелки от засохшей овсянки после раннего завтрака. И опять – молчание, давящее на уши. Отец поглядывал за омлетом, я – за посудой.