Первые

 – Гарольд Васильевич чай захотел.

– Боже, какое мещанство, – Соня качала головой, словно на кухне испачканная по бледный шифон говяжьей кровью стоит другая, а она сейчас в центре сцены увядшего в востребованности театра.

– С вашего позволения, – экономка включила чайник.

Едва дисплей выказал нужные цифры, нажала на кнопку «стоп». Перелила воду в кружку, бросила взгляд на Софию. Та, опершись о столешницу, нависла сжатым бюстом над будущим антрекотом. Будущим, коему не суждено свершиться.

Как хозяйка дома Сонечка знала, что в череде ресторанных блюд обязано быть её фирменное.

Она так и говорила – моё фирменное. Поэтому на каждый приём готовила антрекот. Не говорила, почему именно. Но всем заранее объявляла: приходите к нам, будет мой фирменный антрекот. Гости приходили. Просто приходили. Совсем не ради. Но София Максимовна не изменяла себе как хозяйке. А Юля оставалась верной своему долгу домоправительницы, потому Сонечкин фирменный антрекот падал в мусорное ведро ортопедической стелькой, пережившей страшный пожар. Вопреки, может, благодаря статусу, что, если сравнивать, скорее отсутствует, у экономки не получалось поднести даже самым презираемым гостям труп с ожогами третьей степени.

Не дожидаясь, когда спина хозяйки разверзнется напополам, чтобы сквозь скользящие позвонки проорать: «пошла на хрен отсюда!», Юлиана откопала инициативу и убралась вон.

София Максимовна не отличалась прямой матерной агрессией. Уважение к людям, будь они хоть прислугой, не виновато. Причина в сакральном знании, коим с ней поделился модный журнал.

Оказывается, нецензурная брань старит. Самое ужасное, натурально. Каждое слово равняется миллиметру носогубки. Ещё двум минусам в карму, но та сейчас решительно уходит из тренда. Не жаль. Про ругань цензурную издание умолчало, за этот огрех Сонечка держится крепко.

Юля завернула в ванную, опрокинула недокипяток в раковину. Нагнулась к шкафчику, остеохондроз немедленно пробудился, у него давно проблемы со сном.

– Не дело делаю, – зашептала экономка.

 – Боженька наказывает.

Тем не менее, как и любой, кто в курсе, что делает не дело, она продолжила. Ровно через три позвякивания пальцы приобняли стеклянное горло. Юля вытащила бутылку, посмотрела сквозь неё на лампу. Коньяка всё меньше и меньше. Поясница ныла всё больше и больше. Экономка наполнила чашку. Пригубила, так сказать, за здоровье.

– Фу! – немолодое лицо сморщилось до послепенсионного. – И как это пьют?

Отхлебнула вновь. Понимание не явилось.