Чёрные крылья зиккурата

Сделал глоток и только потом добавил: – Когда этот жеребец мне надоест, я могу его тебе проиграть.

Напряжение на лице Санта стало ещё сильней.

– Прошу прощения, – сказал он, через силу наклеив улыбку на лицо, – у меня дела. Я догоню вас потом.

Кэнсорин насмешливым взглядом проследил за тем, как растворяется в толпе его синий камзол.

– По крайней мере этот жеребец существовал? – поинтересовался он.

– Кажется, да, – сказал Цебитар. – Хочешь – сходи, проверь.

Кэнсорин фыркнул, а затем, прищурившись, посмотрел на него.

Маркусу показалось, что тот о чём-то размышляет.

– Пожалуй, – наконец сказал он, – это будет забавно. Надеюсь, ты не будешь без меня скучать.

– Постараюсь не сойти с ума от тоски, – Маркус отвернулся от него. Теперь он смотрел куда угодно, только не на дверь, прекрасно понимая, как опасно выдавать перед этим даэвом свой истинный интерес.

Маркус знал обоих патрициев достаточно хорошо, чтобы ни один из них не мог его удивить.

Сант, семье которого покровительствовал Марс, был не то чтобы глуп, но слишком прост, чтобы принести настоящий вред.

Он был по натуре таким же гвардейцем, как и сам Маркус, с той только разницей, что ему никогда не приходилось бороться за власть. Сант любил азартные игры, лошадей и женщин, с которыми можно побыть собой.

Санта, как и самого Маркуса, с детства готовили к тому, что всю свою жизнь он будет воевать. Однако время завоеваний закончилось вместе с последними походами их отцов. Сами же они едва успели поучаствовать в заключительных победоносных боях.

И теперь все сражения проходили в кулуарах императорского дворца – а в этих играх Сант был не слишком силён.

Маркус хотел бы сказать то же самое о себе, но не мог. Ему приходилось разбираться в придворных делах с тех самых пор, как ушёл в сонм предков его отец, а сам он, тогда ещё семнадцатилетним юнцом, переехал из провинциальных владений в Рим. Кто-то должен был представлять семью при дворе – и поскольку дядя Маркуса оказался убит на последней войне, этим кем-то оказался именно он.

В далёкой Александрии, на востоке, о котором с таким сомнением говорил теперь Сант, остались сестра Маркуса и усадьба, в которой он рос. Любить Рим – столицу Вечной Империи – патриций не хотел и не мог. Его с детства учили почитать Рим, но абсолютно другой. Рим торжественных стягов, блестящих армий и легионов, марширующих в ряд. Здесь же последний нищий, казалось, пропах розовым маслом так, будто каждое утро купался в нём.