Я – алкоголичка Вера

Бабушка рассказывала Таньке про своё детство, как её в школе мальчишки обидно травили за малый рост, а один заступился, назвал «дюймовочкой» – вот он твой дедушка и есть…

Как-то Танька жаловалась бабуле на мать, завела своё:

– Ба, ну чё она… Зачем вообще рожать, если не просили?

– А от любви детки рождаются, от чего ещё. Любили друг друга мама с папой – вот и ты родилась. Любовь ведь не спрашивает.

***

– В натуре, из-за твоего папаши самое клёвое проморгали. Отмотай назад.

Деффки привставали на цыпочки, вытягивали шеи, облепили окно.

Во дворе чернела маленькая толпа. Стояла распахнутая тёмно-синяя машинка- «буханка».

– Бинго, деффки. Конкретно, жмурик, – прошептала мелкая. У неё было чудное лицо: вытянувшееся, замершее, а на нём огромные круглые глаза. Кэш звенел, счётчик крутился, показывая пятизначные цифры.

– Чёрный мешок загружают, – комментировали деффки. – Маленький, детский вроде…

– Бабуля, – сказала Танька. – Заткнитесь, дуры! Бабуля-а!

В одном плюшевом халатике, с голыми ногами, хлопнув дверью, пронеслась по лестнице, выскочила на мороз.

Ушастые тапки-зайцы вязли в снегу, скинула, подобрала их в руки и – босиком. Задёргала дверцы:

– Кто?! Кого вы в мешке?!

Здоровый дядька в смешной детской шапчонке на макушке, в толстом комбинезоне, растопырил руки, в одной совок:

– Очумела? Песок в мешке! Наледь посыпаем.

И правда, на боку машины написано: ЖКУ. Танька постояла, постояла и захромала назад. В тапках хрустел песок.

…А Елена Савельевна не могла уснуть.

Соседка, поломанная девушка, весь день, как и все предыдущие дни, не успевала отвечать на звонки. Всем-то она была нужна, кого-то тихо увещевала, кого-то шёпотом успокаивала. После отбоя перешла на переписку, мягко летала пальчиками по клавиатуре.

А у Елены Савельевны телефон молчал мёртво. И вся палата была погружена во мрак, только соседский уголок освещался смуглой свечкой и телефонным экранчиком.

МАКСИМЫЧ ПО ИМЕНИ ГРЕТА ТУНБЕРГ

Максимыч выскочил в тёмные сенцы, хотел изо всей силы грохнуть за собой низенькой дверью.

Грохнуть не получилось – у двери был старушечий, незлобивый характер. Лишь прошелестела старым дерматином по косякам, закрылась мягко, покладисто, не выдавая хозяйских чувств. А хотелось их выдать, ох хотелось. Чтобы бревенчатые стены затряслись, чтобы ходики с кукушкой в зале на пол вдребезги (после починит).

Совсем нервы никуда. А думал, на пенсии научится жить благостно, мудро, внучку уму-разуму научит.