Пятьсот дней на Фрайкопе

Истерика началась в тот момент, когда Рин повернула коляску к выходу из дома во внутренний двор. Рин так и крутила ее до тех пор, пока Джироламо не успокоился, а успокоился он лишь тогда, когда посмотрел в сторону выхода на улицу.

Оллибол всегда говорила: «Нельзя ему во всем потакать! Кто знает, что там, внутри его головы!» Но так может говорить лишь выпускник медицинского и практикант, который не так уж много времени проводит с буйным выжженным. Рин, конечно, не осуждала Оллибол, но, откровенно говоря, Оллибол была не права.

Рин хотелось, чтобы Джироламо был спокоен, чтобы вокруг все снова стало тихо и мирно, и в то субботнее утро она позволила себе нарушить правило дома милости.

Приличные люди правил не нарушают, но они и не работали в доме милости в качестве сиделки.

Стоило Джироламо оказаться за пределами территории дома, он стал мычать, указывая Рин дорогу. Мычал истерично и громко, будто Рин его резала, когда коляска катилась не туда, и тихо, когда Рин выбирала верное направление.

Так они дошли до обрыва фрагмента. Там все и началось, в шестидесяти шагах налево от дома милости и еще двадцати пяти вниз по склону.

Джироламо затих, а ведь только это и нужно был Рин, чтобы почувствовать себя дееспособной в этом доме. Она разгладила несуществующую складку на его пледе и встала рядом. Охранять и ждать.

Тогда она впервые увидела улыбку Джироламо с милыми скобками ямочек на щеках, ту, о которой говорили Оллибол и Лью.

Рин, конечно, такой не удостаивалась (причины ей были неизвестны), и она ни в коем случае не винила ни в чем Джироламо и ни капли не завидовала коллегам, но все же… было немного обидно, самую малость. Ведь это Рин проводила с ним больше всего времени, а не они, и уж можно было бы хоть раз ей улыбнуться. На счету Оллибол было пять таких улыбок, на счету Лью – восемь, а у Рин – ноль. Вот что такое повседневная несправедливость.

Джироламо улыбнулся туману. И теперь у Рин и с туманом был счет, один – ноль, не в ее пользу.

Еще миг назад он сидел безучастный и притихший, а сейчас тяжело задышал и заерзал в кресле. А туман заискрился, будто сотни огненных шприцов кололи кокон извне. Тут и там поочередно вспыхивали оранжевые точки, Рин вцепилась в коляску Джироламо, но тот враждебно замычал.

– Надо уходить, – прошептала Рин.

Но одна из точек вспыхнула в туманном небе и упала прямо в раскрытую ладонь Джироламо.