Пятьсот дней на Фрайкопе

А за ней другая – на нос, и еще десяток совсем маленьких обсыпали его ресницы огненной пылью.

Рин читала про ойгоне. И если на Кальсао маги заводили себе в качестве талисманов птиц, то на Фрайкопе были существа, способные запоминать живые и неживые формы и воплощаться в них. И этот ойгоне определенно знал Джироламо, а возможно, раньше был его талисманом.

Огоньки заплясали на безвольно лежащих руках больного, окутали шею искристым шарфом, зароились в гнезде волос и уже через шестьдесят бесконечно нервных ударов сердца очертили огненным контуром и силуэт Джироламо и коляску.

Контур вспыхнул красным, перетек в яично-желтый и вернул себе прежний огненно-рыжий цвет – так ойгоне проверил состояние бывшего хозяина.

Когда существо растворилось в тумане, Рин покатила коляску к дому милости, и все было тихо и спокойно: Джироламо не мычал и не указывал Рин, что ей делать. Вот только на сердце от этого легче не сделалось, потому что вместо того, чтобы указывать, он тихо плакал.

Но, как и все приличные люди, Рин сделала вид, что не заметила этого.

Глава 4. Ловушки для снов, улыбки и драка.

Ворона-ойгоне каркнула и закрыла глаза, сделала вид, что спит. Джироламо цокнул языком, ворона открыла глаза и каркнула в ответ.

Так они общались, а Рин только наблюдала.

Ойгоне был плюсом, потому что он был тайным лекарством для Джироламо, о котором знала только Рин.

Она, конечно, не стала рассказывать Оллибол и Лью о том, что подвергла и себя, и пациента опасности, в угоду неукротимому желанию успокоить его.

Выходит, что пресловутый второй плюс в списке стал ее скелетом в шкафу.

Время прогулки заканчивалось, и за эти два часа ни одного происшествия. Просто идеальная среда, если не считать встречи со сгустком. Но разве можно думать о своих проблемах, когда живешь, словно на пороховой бочке, а ведь жизнь в доме милости похожа именно на это. Если ты, конечно, не пациент, а сиделка.

Рин подумает о сгустке вечером, после того, как они с Оллибол совершат очередное преступление. Второй скелет в шкафу.

Сидеть с безмолвными, утратившими былое величие пациентами невозможно, так ни разу и не заинтересовавшись их прошлой жизнью.

«Приличные люди не лезут в чужие воспоминания, Оллибол! Это возмутительно!» – так сказала Рин, в первый раз застукав Оллибол за вышивкой из сновидений Мэли.