Дама чужого сердца

Люди в Бога верить перестали, страх потеряли! Бомбисты по улицам бегают, полиция бессильна! Да что же мы хотим в стране, где кучка сумасшедших царя убила!

– О, да вы, батенька, я погляжу, совершеннейший консерватор! – заметил Иноземцев и принялся за второй бутерброд.

– Да-с, истинно так! – Крупенин тряхнул головой с аккуратной бородой. – И притом, заметьте, во всех вопросах.

– Разумеется, и в вопросах семейной морали тоже? – кинул наживку Иноземцев и стал ожидать ответа на коварный вопрос. Как выкрутится из неловкого положения этот самодовольный ретроград?

Эмиль Эмильевич даже зажмурился от предвкушения удовольствия.

Как нужно тонко мыслить, чтобы ловко вывернуться из сложившегося положения. Вряд ли это получится у Крупенина. Он простой, честный и бесхитростный малый, но нет в нем гибкости ума и подвижности чувств.

– Соломон, оставь Савву Ниловича, – засмеялась Юлия. – Он поклонник «Домостроя», и наше семейство вызывает у него душевную боль, как крайне уродливое порождение современных растленных нравов.

Но каждый ведь живет, как считает нужным, возможным для себя, так, Савва Нилович?

Крупенин бросил на молодую женщину благодарный взгляд за то, что она смогла перевести беседу чуть в иное русло, а то ведь пришлось бы и впрямь говорить как есть, что это не дом, а Содом и Гоморра! Вот только ты, милая Юлия, что тут делаешь, в этом логове разврата! Тебе не тут место! Прочь, прочь, в иные пенаты, туда, где будет царить подлинная, чистая и незапятнанная любовь!

– Вы разве не так думаете? – окликнула задумавшегося Крупенина девушка.

– Помимо себя и собственного представления о мироустройстве, есть ведь и общественные надобности и цели. Есть то, что для всех людей одинаково, или почти одинаково. Неизменные ценности и то, что недопустимо, осуждаемо всеми и во все времена. Подлость, измена, предательство, воровство, убийство. Разве не об этом толкует Библия? И разве человек может жить вне этих границ морали?

– Так-то оно так. Да только за время, истекшее после того, как эти, несомненно, правильные истины были высказаны, само понятие многих из них стало несколько иным.

Ведь вы не будете спорить о том, что теперь порой трудно установить границы порока, подлости, приличия? – уже почти без насмешки продолжил Соломон Евсеевич.

Крупенин с его цельностью и прямолинейностью был ему интересен как отживающий тип, уходящая натура, которая все еще встречается на обочине цивилизованной жизни.