Следы на пути твоем

Поздно, скорее всего, слишком поздно!…

Впрочем, самый большой грех, который он мог бы сейчас совершить – это поддаться унынию и сдаться. Если Ленард еще жив, жива и надежда. Хоть на что-то.

– Нам нужно поспешить, отец, – он повлек старика за собой по улице, соединяющей центральную площадь с Южными воротами, где, как он знал, располагалась их мастерская. – С Ленардом большая беда.

– Да как же беда?… Этот сказал же: через неделю пройдет… – мастер Герик неуклюже перебирал ногами, тяжело повиснув на его руке.

– Таким, как он, неделя нужна не на выздоровление больного, а для того, чтобы он сам успел делишек обделать да подальше оказаться. А то за такое лечение и кости переломать могут.

– Так с Ленардом-то что ж?… Что теперь-то с ним?…

Виллем лишь неопределенно пожал плечами.

Мастерская Гериков ютилась у самых ворот. Место вроде и ходовое – да только немногих входящих в город и покидавших его привлекала убогая дверь с растрескавшейся вывеской.

Больной лежал в маленькой задней комнатке, разметавшись на набитом соломой тюфяке, служившем его кроватью.

Бледный что твое полотно, дыхание такое слабое, что Виллему далеко не сразу удалось заметить еле видное колебание груди. Он поставил свою сумку на пол и склонился к Ленарду. Так и есть: жар такой, что ощущается даже на расстоянии, стоит лишь поднести ладонь к распростертому телу.

И рука…

С рукой хуже всего.

Ткань повязки, если и была чистой изначально (в чем Виллем сомневался), за истекшие дни стала бурой от пота, крови и гноя.

Разматывать не было смысла – лекарь быстро извлек из сумки нож, начал срезать мерзкие тряпки.

Нет, не показалось. Сладковатый запах тухлятины, тронувший его ноздри еще при входе в комнату, теперь заметно усилился, и только многолетняя привычка позволяла лекарю успешно бороться с подступавшей тошнотой. Впрочем, даже она едва не подвела, когда лохмотья, наконец, были сняты.

Четыре глубоких разреза в три пальца длиной по тыльной стороне предплечья.

За неделю под повязкой их края раздулись и разошлись в стороны, воспалившись, став ярко-красными, – и цвет этот казался еще более болезненным на фоне желтоватого гноя, валящего из каждого из них. Его так много, что он покрывает буквально все, не давая возможности даже определить, началось ли где-то отмирание тканей. А хуже всего, что местами он смешивается с другим, синим, а это значит, состояние Ленарда еще хуже, чем можно было предположить.