Мечты, присыпанные пеплом

Того и гляди рванет!

* * *

Княгиня Тамара невольно вздрогнула: опять дочка что-то разбила! Нечаянно или очередные капризы? Муж вчера пожаловался:

– С Наной надо что-то делать. Шестнадцать лет, а на вид так перестарок. Все двадцать дашь. Рослая, крупная, груди как два арбуза. Ум же – как у пятилетнего ребенка. Замуж бы ее выдать, так перед людьми стыдно. Ест за троих, причем лучшие кусочки выбирает. Подавай ей ягненка, да блюдо долмы, которое девчонка за один присест уминает, да сладостей побольше.

Вчера говорю ей: лучшие куски надо матери отдавать. А она как засмеется! Будто слабоумная.

– И не говори, Бесо. На днях я тоже не выдержала. Никакой скромности у девчонки! Только бы ей наряжаться, причем, в блестящее. Тащит все, словно сорока. Ты подумай только! У прислуги грошовый браслет отобрала! Нина, горничная, плакала. У младших сестер Нана тоже все отбирает, пользуется тем, что сильнее. Поколачивает их, будто и впрямь ребенок еще. А ведь невеста!

– Поучила хоть? – сочувственно спросил князь Бесо.

– По щекам отхлестала, – призналась Тамара. – А она мне: вот стану царицей, велю тебя кнутом пороть! Это матери!

– Не ребенок, а чудовище! – покачал головой князь.

– Да какой же она ребенок, Бесо! Ты на нее посмотри! Она уже на голову выше меня! А замуж отдать – и впрямь, стыд один. Ну как я сватье в глаза потом посмотрю? А зятю своему? Нана ведь и его капризами замучает! Живем мы почти в нищете, на богатое приданое денег нет. А отдать Нану в бедную семью – так вся Аджария нас будет позорить! И месяца не пройдет, как ее назад отошлют, – княгиня Тамара чуть не плакала.

– Вот тут ты права, – тяжело вздохнул муж. – Обманывать порядочных людей нехорошо, а правду сказать – кто ж нашу Нану за себя возьмет. Но любовь, говорят, зла. А ну как приглянется Нана кому-нибудь? И сама полюбит.

– Да никого она не любит, кроме себя! – в сердцах сказала несчастная княгиня.

Это было вчера. А сегодня с самого утра началось! Дочка занемогла по-женски, а она ненавидела эти дни.

Отказывалась понимать, что с ней такое происходит. Что она не девочка уже, а женщина. И это будет с ней теперь каждый месяц, и боль, и кровь, и неудобства.

– Нана посуду бьет, – прибежала в слезах к княгине горничная. – Делать-то что? Я ей завтрак в комнату принесла, пожалела. А она – хрясть чашку чая на пол! Вон, руку мне обожгла! – и плачущая Нина показала хозяйке обваренную кисть всю в водянистых волдырях.