Змеевы невесты

Желан прищурился, глядя на шелковую сорочку Добронравы, расшитую по подолу диковинными цветами. Затем шумно вдохнул, и казалось, тонкие ноздри его трепещут, как у хищника, вышедшего на охоту за серым лопоухим зайчишкой-дуралеем.

– Никак цветами залюбовался, соколик? – вдруг раздался из-за спин звонкий девичий голос.

Ах ты ж леший! Овсень так и подскочил на месте. Чужачка сидела за их спинами на огромном валуне, сложив ноги не по-людски, а на манер диких косолапых степняков. Как они прошли мимо, не заметив ее?

Дружинники при первых звуках голоса схватились за кинжалы, но спустя миг поняли, что опасности нет, и с облегчением выдохнули.

Вакута пробурчал под нос ругательство.

– Могу тебе вышить такие же, как раз времени в пути хватит, – продолжала девка, весело скаля зубы. – Снимай рубаху, если желаешь.

– Кабы от твоих цветочков-то рога с хвостом через день не выросли, – буркнул Вакута, но тут же замолчал, опасливо косясь на лидера ватаги. Он главный – ему первым и говорить.

Желан подобных шуток не жаловал, на гнев был скор, на расправу – тоже, и Овсень поежился.

А ну как стащит девчонку за косу на землю, заголит задницу да оттянет ремнем со всей силы? С него станется. А ведьму, хоть и внушала она мальчишке невольный трепет, все равно было жалко.

Княжеский дружинник выпрямился, глаза его нехорошо потемнели.

– Ополоумела, девка? – строго спросил Желан, нахмурившись. – Себе на исподней рубахе харю упыриную вышей.

– Сама сраму не имеешь – других хоть не позорь, – поддержал напарника Ирпень.

 – Может, ему еще портки перед тобой снять?

– Как можно? – ахнула девица изумленно. – В жизни бы позорить никого не стала. Наоборот, сижу вот, караулю, чтобы не смущали девочек чужие бесстыжие глаза. Меня, кстати, Василисой зовут.

И верно, была она одета, словно не купалась. Только тулупчик валялся на бережке, да сапоги рядом с ним. Девица свесила босые ноги с камня и начала болтать ими в воздухе. И удивительное дело – пахло от нее не взопревшим телом да нестиранными онучами, как часто бывает в дороге, а словно бы малиной, перетертой со смородиновыми листьями.

Овсень даже не поверил поначалу, но потом принюхался и понял – пахнет от нее, от Василисы.

Шагнул вперед Стоум, что славился цветистыми речами, способными умаслить и самого сердитого. За то свое имя и получил.

– Не гневайся на нас, краса ненаглядная Василисушка, – с лукавой улыбкой склонил он голову. – Мы никого бесчестить не хотим, а только ополоснуться с дороги.