Минус двадцать для счастья

Глядя на наши совместные фотографии, где свет не столько от солнца, сколько от счастливых улыбок, как-то не верится, что все будет вот так…

Он с другой. Я ни с кем. И в таком виде.

Интересно, его квартира все еще похожа на улей? Пять комнат, практически центр города – родители денег на сына не пожалели. Но на этой большой территории было очень сложно уединиться. В квартире Виталика постоянно тусовались его друзья. Они сидели в его квартире днем, они были там утром, они никуда не уходили и ночью.

Лица менялись, а друзья оставались. Они были в квартире даже тогда, когда там не было Виталика.

И вели себя как хозяева. Брали, что хотели. Ходили, где хотели. Приводили своих подружек. А те трогали мои вещи.

– Ну чего ты злишься, Лерка? – искренне удивился Виталик, когда я в первый раз заметила и пожаловалась, что кто-то пользовался моей косметичкой. – Подумаешь: взяли на время пилочку для ногтей! Да я тебе завтра десяток куплю! Хочешь?

– Не в этом дело, Виталик, – попыталась ему объяснить, – я сама могу купить себе новую пилочку, просто…

Но он не захотел слушать, что чужие вещи без спроса не принято брать и что уж тем более не принято пользоваться настолько личными вещами.

– Ерунда все это, Лерка! – смеялся он. – Мелочи жизни!

– Это средства личной гигиены, – сдаваясь под натиском его смеха и поцелуев, все же заметила я. – Это как если бы… как если бы кто-то взял, например, мою пемзу для пяток! Или нижнее белье!

– И тогда бы я все равно попросил тебя не расстраиваться, – не проникся он.

 – А пошел и купил тебе что-нибудь… ажурно-провокационное… Разве это так плохо – обновка? Лерка, смотри на мир проще!

Проще…

Ну да, казалось бы, куда проще…

Но я не смогла прибегнуть к совету Виталика, когда однажды обнаружилось, что кто-то из подружек его друзей воспользовался-таки моей пемзой для пяток! А кроме нее – моим бритвенным станком (о шампунях и гелях даже не упоминаю), и вдобавок позаимствовал мой новый комплект белья.

Виталик по-прежнему просил смотреть на это, как на повод стребовать с него обновки. А я видела в этом хамство и воровство.

Я порывалась поговорить с его друзьями, поговорить по-хорошему – попросить, объяснить, но Виталик мне запретил.

– Я сам, – сказал жестко. – Больше никто и никогда не прикоснется к твоим вещам.

При этом взглянул на меня так, будто уличил в каком-то заговоре против него.