Маэстро

Верди и сам удивился, что обратил на него внимание.

– Довольно амбициозное решение – избрать для своей дебютной постановки стены Ла Скала… – она проверяла его на прочность.

– При всем уважении, синьорина, я искренне верю, что если у человека достаточно амбиций и мужества, чтобы стремиться к цели, возможно все, – проговорил он и изумился, насколько спокойно и уверенно звучал его голос.

Верди показалось, что ей понравился ответ. Еще одна лучезарная улыбка, и Джузеппина элегантным жестом пригласила его к открытому роялю в углу комнаты.

Снова немного неуклюже поклонившись, Верди подошел к инструменту. Идеально черный, лоснящийся на солнце корпус, блестящие золотом струны, белые, как будто никогда и никем не тронутые клавиши. Верди сел на резной табурет, поставил на пюпитр партитуру, глубоко вздохнул и начал играть.

Трепетная, как порхание бабочки, мелодия медленно обрастала аккордами, становясь все более захватывающей и объемной.

Джузеппина прохаживалась по комнате, все глубже и глубже погружаясь в мир, в который приглашали ее звуки. Что-то новое, необузданное, чарующее и увлекательно непредсказуемое было в путешествии мелодии, которая бурлящим потоком разливалась сейчас по ее дому.

Профессиональное чутье Джузеппину не подводило никогда, она работала с лучшими композиторами своего времени – Доницетти, Беллини, великим Россини. К концу увертюры у нее не было сомнений в том, что эта опера написана рукой гения, способного затмить их всех.

Он играл уже двадцать минут, а партитура все еще оставалась на первой странице. Джузеппина подошла к роялю и увидела, что глаза Верди закрыты. Ему не нужны были нотные листы, он помнил свою оперу наизусть. Музыка меняла ритм, печальные пианиссимо уходили в крещендо, громогласные раскаты аккордов сменялись кокетливыми переливами. Джузеппина разглядывала Верди: его лицо, его движения. Он уже не выглядел неловким или неуверенным.

Теперь он был чародеем, вершащим танец звуков.

Благословленные великим талантом мужчины, а таковых ей посчастливилось встречать на своем пути в избытке, всегда вызывали у Джузеппины одновременно и почти религиозное желание поклоняться им, как полубогам, спустившимся украсить людской мир, и почти материнское желание оберегать их, как хрупких существ, чересчур остро чувствующих жизненные перипетии.