Война с готами. Жизнь Константина Германика, трибуна Галльского легиона

А что, твой грек говорить умеет?

Тут же подал голос незнакомец по имени Аттик:

– Трибун! Твое мужество и твой характер располагают к беседе. Подобно тому как посланник из «Персов» из рассказа великого Эсхила нашел в себе мужество поведать варварской царице о гибели ее азиатских сынов при Саламине, я готов сопровождать наше странствие комментариями да историями, без которых в утомительном походе будет скучно.

Константин Германик только покачал головой от удивления. Он половины не понял. Отметил только, что свою речь Аттик произнес, как и полагается актеру: четко, торжественно, слаженно, взмахнув рукой при окончании обращения.

Если бы еще зубы были целы…

Тем временем навклир Аммоний поспешил закрепить задуманное, по-прежнему больше глядя на страшного пса, чем на его хозяина:

– Достославный и знаменитый трибун! Могу тебя заверить, что Аттик – существо в высшей степени безобидное, но забавное. Купил я его за три бурдюка вина, что, согласись, любезный герой, не очень дорого. – Аммоний вдруг почесал длинный нос и прыснул со смеху.

 – Вино, правда, давно забродило, но пока пьяницы из родосского кабака этого не почуяли, я уже был с греком-рабом на корабле.

– Я – не раб! – вскричал Аттик, гордо выпрямившись и обхватив себя руками за плечи. – Когда-то я верну тебе твое прокисшее вино и снова стану великим актером.

Аммоний пожал плечами:

– По мне так хоть Юлием Цезарем. А сейчас выбирай: будешь прислуживать моему почетному пассажиру или я прикажу тебя выбросить в море.

– Постой, постой, – вмешался трибун.

Все происходящее начало его забавлять. И, уже обращаясь к Аттику, он спросил, пытаясь скрыть улыбку: – А чему ты еще обучен, кроме лицедейства?

Грек еще выше поднял голову, да так, что отчетливо выступил острый кадык на его шее, выдохнул воздух, кашлянул и вдруг присел на корточки возле молосского дога. Громадный щенок удивленно посмотрел на смельчака. Впрочем, не только щенок.

– Еще я могу выдрессировать твоего пса, – смело заявил Аттик и, вытянув худую руку, принялся сильно чесать подбрюшье Цербера.

Тот, мгновение помедлив и виновато взглянув на хозяина, опрокинулся на спину, при этом поджал лапы, обнажив клыки от невыносимого собачьего блаженства. В довершении всего он продемонстрировал стоящий, как мачта боевого корабля, собачий фаллос.

Смеялись все. Подоспевший выспавшийся фракиец Тирас, чья очередь была, по договоренности с эфиопом Калебом, охранять покой офицера. Сам Калеб, хрипло выдавливавший из глотки «кха-кха-кха!».