Война с готами. Жизнь Константина Германика, трибуна Галльского легиона

Германик не видывал прежде ничего подобного. Статуя изображала существо с человеческим телом и головой петуха. Две змеи вместо ног. В одной руке странного создания – щит, в другой, занесенной для удара, – длинный бич.

– Абрасакс, – голос за спиной трибуна принадлежал подоспевшему Эллию Аттику. – Бог и повелитель местного подземного мира.

Римлянин повернулся к ученому греку, приняв у того собачий поводок. Цербер, проигнорировав хозяина, вдруг зарычал и попятился, узрев страшноватую статую.

– Ничего себе, – удивился Константин Германик.

 – Этот Абрасакс даже на пса страх наводит. Как на такого можно молиться?

Аттик пожал плечами:

– Ну, положим, не обязательно поклоняться. Достаточно просто бояться.

По дороге в порт (ольвиополиты, завидя блестящего офицера с громадной собакой скрывались в подворотнях) грек охотно делился знаниями о местных верованиях. Оказывается, чуть ли не за главного бога в Ольвии почитался гомеровский Ахилл. Потомков греков-переселенцев, смешавших свою кровь с сарматами, готами, фракийцами, карпами, спустившимися с Карпатских гор, а то и вовсе незнакомыми варварскими народами, совсем не смущал тот факт, что Ахилл никогда на Олимпе не был, в сонме богов не значился.

Наоборот, согласно Гомеру, влачил жалкое существование в царстве мертвых, где его и встретил Одиссей во время своих странствий.

– Благодаря подвижническому подвигу епископа Ария некоторые здесь приняли христианство. Впрочем, большинство из новообращенных – купцы, торгующие с Империей. Наверное, решили, что крестик на груди поможет им избежать таможенных поборов, – подняв полы хитона, сообщил Эллий Аттик, решившись вброд перейти громадную лужу.

Цербер рванулся было за греком, и центуриону стоило немалого труда удержать собственного пса. Убедившись, что Аттик провалился в лужу по пояс, Константин Германик с сухого берега мстительно прокомментировал:

– Не поминай имя Господа всуе.

– А что я такого сказал, – заныл тот, выбравшись из воды.

– Глупость, которая и была покарана в той мере, каковую эта глупость заслужила, – наставительно произнес великолепный римский фицер.

– Недаром твоим первым императором был философ-отступник, – пробормотал бывший актер, выжимая промокшую тунику. – Однако я считаю, что искупал меня в грязной воде местный Абрасакс, изображение которого ты недавно лицезрел.

– Как же! Нужен ему какой-то жалкий лицедей, – пренебрежительно бросил Константин Германик, обходя лужу по узкой пешеходной дорожке.