Богомол Георгий. Генезис

– Смотрите! Как пылает! – Непрерывно восхищалась соблазнительная дама.

– Чертей в аду от зависти тошнит. – Поддержал ее Курносый. Сказал, не понимая сказанного, но чувствуя важность и сладость слов: – Шипят в смоле копытцы. На их бы месте, я бы просто сдох от загляденья.

Пар вырвался вдруг с такой мощью, что паровоз содрогнулся. Внутри его разнесся стон. Стон небывалый. Как будто буйволу давили на кишки большими кулаками.

В первых рядах «ахнули»:

– Ах!

Какая-то женщина – из числа лучших жителей, собранных здесь – упала на струганные доски помоста, измяв туалет.

Ее тут же подхватили и унесли. Праздника это не испортило, а лишь усилило его, наполнив магией сакральной жути.

Курносый, пряча губы в ладошку, сообщил:

– Он скоро полетит.

– Кто полетит?

Курносый завращал глазами, зашептал горячо в пунцовеющее ухо все той же соблазнительницы:

– Да – он же! Я слышал, что уже на месте подлетает. Подскочит и опять. Подскочит и стоит. Сто-иии-Т! – Притиснулся незаметно к ее влекущему телу.

 – И подлетает вверх. Пока не высоко. Но и не низко. Стоит и – раз!

– Такой большой и…

– …и полетит! – Отрезала Айседора.

Голос ее был зол и въедлив.

Курносый, не желая бабьих склок, сообщил таинственно:

– О! Слышите?

– Что?

– Слышите ли вы? Ну?.. – И шепотом кишечным: – Юлий ходит по помосту.

– Ворон рыщет по погосту! – Тут же отозвалось, разлетаясь в воздухе не известно из чего сгустившееся воронье потустороннее карканье.

Курносый побелел и закашлялся, хлебнув дыма небывальщины.

Черные крылья закрыли свет. И разошлись. Никто не видел этого. Казалось, курильщик, забулькал-захрипел альвеолами.

Открытое курение давно было запрещено. И потому в кашляющее лицо немедленно вперились глаза законоблюстителя-регистратора Евстафия Корытова. Но не увидели ничего кроме детской доверчивой улыбки Курносого. За улыбкой не было ни единого клочка дыма.

– Я что-то вся немею, – сообщила интимно сладкая по виду дама.

И растрепанная спутница Курносого зашлась в испуге:

– И у меня вот тут вот все щекотит.

По пояснице вниз.

– Вниз? В самый низ? – Все еще давясь сипящим дыханием, поинтересовался Курносый.

– До середины. И живот трясется.

– Ну, надо же…

– Испариной взялась. Печенка екает, как селезенка.

Соблазнительная дама вновь потянула одеяло на себя от живота и тряски растрепы Айседоры:

– А где же паровоз? Совсем его не видно.

Клубы молочного пара оседали.