Понтификум. Пепел и грех

С окаймляющих тракт деревьев разносились в стылом воздухе трели птиц. Однако не горит в домах ни одной свечи, но путника это не настораживает. Воин идёт к скромной деревенской площади, и уже издали замечает большой костёр, языки которого отбрасывают тени на горы гнилых овощей и вязанки сушёных трав, что навалены у колодца. До ушей долетают звуки песен и весёлого смеха.

Путник проходит между хижинами и устремляется к яркому пламени. Одетые в одинаковые белые рясы с остроконечными капюшонами, селяне ведут хоровод вокруг костра.

Каждый новый круг они берут из кучи кто гнилой овощ, кто пучок трав и со смехом предают подношения жадному огню. Юные и старые, все как один возносят молитву:

– Винита, святая Винита!

Исцелительница с бледным челом,

Сделай, чтоб эти

Пашни цвели,

Чтоб зеленели,

Плод принесли,

Мир им пошли.

После долгого и изнуряющего путешествия, путнику отрадно было видеть улыбающиеся лица, песни и танцы. Он прислонился к стене одной из хижин и начал наблюдать за действом.

Даже падающий с небес пепел не мог омрачить этот вечер. Воин обратил взор на раздвоенный шпиль эклессии, рядом с которой стояла искусно выполненная статуя из белого мрамора. Она изображала высокую тонкую фигуру со сложенными крыльями, которая держала в руках весы, левая чаша которых едва заметно перевешивала правую. В большой же, неестественно вытянутой голове статуи, вместо глаз и носа зияло овальное отверстие, от которого отходили тонкие нити, образующие над головой существа нимб.

– Скорбящий милосердный, – едва слышно прошептал путник и сотворил двуперстие.

Массивные, украшенные узорами двери эклессии отворились, и наружу вышел человек в белоснежной рясе и таком же остроконечном капюшоне. Правую руку скрывала чёрная перчатка, левую же – белая, как знак принятия грехов и добродетелей. Он держал канделябр на две свечи, выполненный в виде расходящихся у основания двух прямых линий. Лишь только эклессиар приблизился к костру, молитва, возносимая святой Вините, стихла.

Сумерки вступили в свои права, окрасив мир в глубокий таинственный тёмно-голубой цвет.

– Дети Скорбящего, зимние ветры и лютая стужа облюбовали наш край. Три долгих месяца терпели мы лишения. Скот наш пал, колосья пригибали к земле чудовищные бури, пепел засыпал наши колодцы, – его высокий, срывающийся голос отскакивал от испещрённых трещинами стен и уносился, подхватываемый ветром, к реке.