Обреченный на любовь

Так во сне кажется немного чужим даже очень близкий вам человек, тот, кого вы изучили за долгие годы вдоль и поперек.

– Ну вот, язык проглотил… Что вы тут делаете?

Калинов наконец пришел в себя, неторопливо двинулся к столу, сел. Взял в руки чашку чаю. Посмотрел невозмутимо: ну-ка, что там за девчушка путается под ногами?..

– Я, голубушка, Калинов.

– Калинов?! – В голосе Виты послышалось удивление. – Тот самый?

– Тот самый… Пришел в гости к твоей маме, потому и нахожусь здесь.

А что это с твоей одеждой?

Она опустила глаза, внимательно осмотрела юбку, удовлетворенно улыбнулась.

– Изнасилована вурдалаком! – В голосе ее прозвучал откровенный вызов.

– А вы небось интересуетесь моей нравственностью. Я права?

– Интересуюсь… Не боишься, что вурдалачата родятся?

– Не боюсь! – Она показала ему язык. – Я не дура, предохраняться не забываю. Так что о моей нравственности можете не беспокоиться.

Вурдалачата не станут социальной проблемой.

Калинов почувствовал раздражение. Что это она себе позволяет? Может, поставить нахалку на место? Однако сдержался, отпил глоток остывшего чаю, сделал вид, что принял все за шутку.

– Я рад, что у нас такие здравомыслящие дети.

– Дети! – Она фыркнула. – Вы мне не отец. Вы бы сначала своих детишек сделали, а потом чужими занимались! Или чужими заниматься проще?

– Откуда… – начал Калинов. И замолк: вспомнил, что на уроках социологии в некоторых Школах второй ступени, кажется, изучают его биографию.

Но все-таки эта нахалка его задела…

Нахалка прошествовала к дивану, села, вызывающе закинула ногу на ногу.

– А может, вы и есть мой сбежавший папочка?

Разрез на юбке разошелся, миру явилось крепкое гладкое бедро. Кроме обнаженного тела, под юбкой, кажется, больше ничего не было.

– Староваты вы, правда, для папочки. – Она перехватила его взгляд, но юбку не поправила.

Посмотрела на свое бедро, подмигнула, криво усмехнувшись: – Хотя лет двадцать назад вы еще, наверное, в самом соку были…

– Вита! Что ты тут делаешь? – На пороге стояла Джинджер. Лицо спокойное, но глаза подозрительно блестят. – Немедленно иди к себе! И почему ты еще не сняла это безобразие?

Вита встала, гордо вскинула голову:

– Уже и с человеком нельзя поговорить!

– О Дева Мария!..