Фельдъегеря́ генералиссимуса. Роман первый в четырёх книгах. Все книги в одном томе

А Селифан с не менее скорбным лицом, чем у безутешного капитана в отставке, внимательно обозрел ужасную картину пожарища; что-то даже поднял с земли, понюхал и запихнул за пазуху; тихо о чем-то переговорил с каким-то мужичком и с какой-то бабой. Во время разговора с ними все качал понимающе головой. Потом снял шапку, перекрестился. Подошел к Порфирию Петровичу и, обняв за плечи, отвел к тройке и усадил в сани.

Тут подъехала еще одна тройка. Из нее выплыл господин весьма изысканной наружности в иссиня-черной, с бобрами, шинели, сшитой на английский манер.

Помог выйти двум барышням. Барышни сразу же направились к пепелищу, а важный господин чуть поотстал и по-французски спросил, как могут только они одни, важные господа, спрашивать, ни к кому не обращаясь:

– Кто такие?

Селифан пренебрег вопросом. Более того, он как бы и не заметил ни подъехавшей тройки, ни барышень – и уж конечно же, не заметил важного господина. Демонстративно повернулся к нему спиной и сказал Порфирию Петровичу по-русски, легко грассируя:

– Сир, вот прелести ездить инкогнито! – И засмеялся на чистейшем французском: – Вы не находите?

Важный барин тотчас сделал круглые глаза, но не смешался.

– Извините, – сказал он и чуть склонил голову. – Горе у нас, – обратился он по-французски к Селифану. – У подруги моей сестры вчера заживо сгорела мать. – И указал глазами на барышень.

– Разделяем ваше горе, – ответил Селифан, сделал приличествующую в таких случаях паузу и спросил: – Надеюсь, злодея уже нашли?

– Говорят, нашли, но он сбежал.

– Да как же так, сбежал? – изумился Селифан.

– А вот так, сбежал, – развел изящно руками важный господин. – Темная история.

– Поехали! – крикнул в этот момент Селифану Порфирий Петрович.

Селифан раскланялся с господином в иссиня-черной шинели; с необыкновенной быстротой и ловкостью для своего медвежьего тела прыгнул в сани, взял вожжи в руки, натянул их и гаркнул залихватски. Тройка резко тронулась и понеслась.

Глава одиннадцатая

В совершеннейшее смятение мыслей и чувств привел графа Ростопчина рассказ капитана артиллерии в отставке.

Правда, сперва он, московский генерал-губернатор, не поверил ни одному его слову. Уж больно сильно попахивало сочинительством, французским романом.

Граф сам пописывал на досуге, и, разумеется, из-под его пера выходили не сентиментальные оды и прочая чувствительная чепуха в духе Карамзина.