Фельдъегеря́ генералиссимуса. Роман первый в четырёх книгах. Все книги в одном томе

Рубленым слогом армейских приказов писаны были все его произведения! И будучи человеком прямым до грубости, Ростопчин ухватил своими кулачками белыми серый сюртучишко Порфирия Петровича, да так сильно, что сюртук брызнул во все стороны белыми нитками!

– Признайся, что наврал! – возопил он в праведном гневе.

– Вы забываетесь, граф, – ответил Порфирий Петрович, и васильковые его глаза с ледяной поволокой слез налились кровью.

Вмиг вразумили Ростопчина эти глаза, ставшие вдруг черными из-за зрачков, которые расширились до размера ствола дуэльного пистолета.

Слава Богу, они были отходчивы оба и в тот же миг обнялись.

Потом граф зашагал по комнате в смятении тех мыслей и чувств, о которых я вкратце сказал выше.

– Ах, изверги! Ах, душегубы окаянные! – повторял он беспрерывно. – Вот что, – наконец остановился он перед Порфирием Петровичем. – Вот что, голубчик. Это дело мы так, конечно, не оставим. Но тебя ведь сейчас, почитай, пол-России… как беглого каторжника ищет! Переодеться тебе надо, спрятаться.

– Я сам должен распутать сей змеиный клубок!

– Разумеется, сам и распутаешь. Больше и некому. Но спрятаться тебе, переодеться, Порфирий Петрович, необходимо. Переменить обличье! – озарило вдруг Ростопчина. – Именно, переменить обличье.

– В маскераде, что ли, поучаствовать? – с некоторой брезгливостью переспросил капитан артиллерии в отставке.

– А хоть бы и в маскераде! – всплеснул руками Ростопчин. – Что за беда? Они нам вон какой маскерад устроили! – И он невольно глянул в окно.

 – А вот и по мою душу… из Петербурга, – сказал он через секунду.

В окно он увидел, как три тройки остановились возле его генерал-губернаторского дома – и из саней высыпалось на снег человек семь в конногвардейских мундирах. Среди них он сразу отличил генерала Саблукова.

Огромный, в медвежьей шубе, небрежно накинутой на плечи, генерал Саблуков сам был похож на медведя посреди своих медвежат – конногвардейцев.

Медвежьей походкой он направился к крыльцу, перед этим что-то прорычав своим медвежатам.

По тому, как враз посерьезнели у них лица, а они до генеральского окрика чему-то или над кем-то весело смеялись, Ростопчин решил, что он им сказал что-то очень грозное.

Но стоило генералу Саблукову скрыться в дверях генерал-губернаторского дома, как они опять безудержно начали хохотать. И так заразительно они это проделывали, что Ростопчину нестерпимо захотелось узнать, над чем они там хохочут. Он готов был даже открыть окно и выглянуть, но одумался.