Фельдмаршал в бубенцах

Тщательно припрятав кошель и надев свежий чепец, она вышла из особняка и чинно зашагала вдоль канала. Настроение было самое приподнятое: покупка приправ казалась Филомене чем-то вроде таинства. Безмерно уважаемый ею доктор Бениньо поведал, что многие заморские ароматические изыски обладают целебными свойствами, и даже снабдил кухарку списком таковых. Следить же, как лавочник бережно отмеряет в сияющей медной чашечке какой-нибудь пряно пахнущий порошок с мудреным названием, да еще и авторитетно вещать о его свойствах было для Филомены сущим упоением.

Она уже дошла до первого моста, когда ее окликнул робкий голос:

– Почтенная донна… Простите за дерзость…

Филомена обернулась: к ней спешила взволнованная девица самого благочинного вида. Она нервно мяла что-то в руке.

– Донна… Вы, часом, не служите в доме ее сиятельства герцогини Фонци? – Девушка вспыхнула, и Филомена заметила, что глаза ее слегка красноваты, словно от слез.

– Я кухарка, – весомо ответила она, но тут же спросила мягче: – У тебя что-то стряслось, детка? Обидел кто?

Герцогиня Фонци слыла благотворительницей, и плачущие люди, обивающие порог черного хода, были Филомене не в новинку.

Девица покусала губы и тихо спросила:

– Вы знаете шотландца Годелота? Он у ее сиятельства в охране служит.

Кухарка начала догадываться, о чем пойдет речь, и слегка нахмурилась:

– Я в доме всех знаю, милая.

Девушка же всхлипнула:

– Донна, он жених мой… Скажите, умоляю, с ним все ладно? Несколько дней, как на встречи не приходит.

Филомена покачала головой, взяла девицу за локоть и отвела к ограждению канала.

– Вояки… – проворчала она. – Эх, милая, нашла ты по кому всхлипывать! Руки-то не ломай, все с твоим ухажером в порядке. Кабы еще ветер в голове кто унял… У нас тут кой-чего приключилось, видно, командир его не отпускает. Но ты не горюй. Если чего передать надо – ты скажи, я ему ум-то на место вправлю.

Девушка отерла уголки глаз:

– Спасибо вам, донна. Только вы о нем дурно не думайте. Он честный парень, правда!

Морщины на лбу Филомены вдруг разгладились, и она почти материнским жестом провела по плечу девицы жесткой ладонью.

– Да я-то дурного и не думаю, детка, – проговорила кухарка неожиданно теплым тоном, в котором звучала печаль. – Свой-то был, единственный. Восемнадцати лет не сровнялось, как на войне сгинул.