Немиров дол. Тень

Онемевшего парня хлестнуло дробью тяжёлых капель.

Яр уже успокоил тех двоих, с которыми его оставил Дарьян, – один лежал ничком недвижимо, другой мычал, вяло, бессмысленно ползал в сырой, залитой кровью траве – и успел-таки, спас мальчишку-плугаря.

Тяжёлая обезглавленная туша повалилась Дарьяну в объятья, он не удержал, вместе с ней неуклюже рухнул на колени. Тёплая, ещё живая кровь залила лицо, попала в распахнутые до бровей глаза, наполнила раскрытый в беззвучном крике рот.

– Подмо-ога-а-а! – ликующе взвыл кто-то рядом из травы.

Лошадь, и так обезумевшая от разгорающегося за спиной огня, от мешанины страшных запахов и звуков, заржала, шарахнулась, вырвала узду из крепких рук.

Дарьян ничего этого не увидел, моргал, судорожно сглатывал кровь. Удар оглобли пришёлся ему повыше виска, разом выкинул в глухую непроглядную тьму.

Глава 2. Яргород

Разбудил холод. Вытертая до лысин шкура – одеяло никудышное. Близка середина весны чувствовалась лишь в полдень, а сейчас, перед рассветом, было зябко.

Видно, что хлев для молодняка тёплый, новый, в полутьме белые брёвна будто даже светились, ещё пахли свежей стружкой, но сквозь распахнутое оконце студёное дыхание утра забралось и сюда.

Лёжа на соломе, Дарьян скосил глаза в соседний закут, его обитателям холод нипочем. За оградкой из тонких колышков, подперев друг друга меховыми боками, мирно спали козлята.

Откинул шкуру, сел, и мир опасно качнулся. В голове отозвалась притихшая во сне боль.

Вспомнился пришедший накануне вечером тощий болтливый старик с жидкой, торчащей вперёд бородёнкой – дед Звеняга. От него пахло лошадьми, стойлом, но в мешке он принёс пучки трав, тряпки, большие и маленькие бутыли с лекарственными отварами.

Как же долго он истязал! Отмывал засохшую кровь и грязь, лил на рану над левым ухом сначала одно зелье, потом другое, третье, теребил, мял больное место.

Под конец Дарьян не выдержал, рассвирепел, попытался спихнуть, прогнать навалившегося старика, но тот оказался удивительно ловким, резко, больно заломил локоть и всунул меж зубов горлышко самой маленькой бутылочки, влил чёрную, поганую на вкус настойку, словно на своих годами не стираных онучах пополам с полынью её настаивал.

Боль отошла сразу, будто испугалась, а зелье, как выяснилось, было ещё и сонным. Уже побеждённому, неотвратимо засыпающему паре-плугарю дед замотал голову так, что ни одна шапка не налезет.