Башня птиц

Дохнуло жаром, Егор покрепче обхватил Полкана за крепкий торс, а неразлучный Курдыш обнял Егора за шею мягкими лапами.

– Ну как, весело? – спросил Курдыш.

Некто со змеиным телом и с крыльями летучей мыши пролетел рядом, и Егор увидел на спине его Машу. Она была та же и не та. Полудевчонка, получертовка, с распущенными волосами, раскрасневшаяся, хохочущая. Она махнула рукой Егору и взмыла высоко в воздух.

– Это вот Кродо, – пояснял между тем Курдыш, меховым воротником обхвативший шею. – А вот и сам Ярило.

А это Леда, чрезвычайно воинственная, чрезвычайно… А вон и Ладо, такая уж, такая…

И Курдыш сладко причмокнул языком.

– А эти сорванцы – ее дети. Леля-Малина, Дидо-Калина, а тот, что постарше, – Полеля. А вот тот, с четырьмя головами, – Световид, добрый вояка. Те вон, лохматые да страховидные, – Волоты, на любого страху напустят. Все собрались здесь, все уцелевшие. Сейчас только в тайге и можно скрыться от людей. Да и то, надолго ли?

– Навсегда! – сказал Егор и в азарте ударил пятками по бокам Полкана.

Тот взвился на дыбы, скакнул выше прежнего, и Егор невольно разжал руки и оторвался от его спины.

– Не бойся, – успел шепнуть Курдыш, – лети сам.

И Егор почувствовал, что не падает, а продолжает лететь по кругу, словно земля перестала его притягивать. Его снова окружили лешие, закружили, залопотали.

– Ну что, Егорушка, доброе винцо у нас? – прокричал в ухо подлетевший Лицедей. – Весело ли тебе?

– Катись ты! – крикнул, засмеявшись, Егор.

Ему хотелось хохотать и кувыркаться в воздухе от легкости, наполнившей его тело. Ему хотелось обнимать всех этих уродцев, сплетать с ними хороводы, горланить песни без слов, пролетать сквозь пламя костра и пить сладкий обжигающий сок, выжатый из голубых цветов.

И он закричал незнакомым голосом.

– Эх, ночка-ноченька заветная!

Увидел он и старого знакомого – Дёйбу-нгуо. Сидел тот у костра, поджав ноги, окруженный кольцом волков, и напевал что-то, прикрыв глаза, и волки вторили ему тихим воем.

И еще он увидел древних богов этой земли – душу тайги и тундры, приземистых, могучих, с лицами, блестящими от медвежьего жира, рука об руку пляшущих со славянскими богами и славящих изобилие, вечность и неистребимость жизни.

Только Дейба-нгуо, бог-Сирота, сидел один и ни в ком не нуждался. Он предвидел конец вечного, истребление неистребимого, иссякание изобилия и оплакивал это в своей песне.