Темная история

Перезванивать Ферле и Вайлахеру не было никакого желания, гораздо проще было дойти до выставочного комплекса и спросить у обоих вживую, какого дьявола им приспичило звонить ночью.

Бросив телефон на кровать, Филипп занялся необходимой и привычной утренней рутиной. Комплекс упражнений, душ, план на день. Он не сделал себе скидки на недавнюю рану, с мрачным упорством заставив себя не обращать внимания на боль. Порез был неглубоким, но им все равно следовало заняться, пусть и немного позже.

Физическая активность никогда не мешала думать, и к концу серии упражнений МакГрегор уже мысленно наметил основные приоритеты дня.

Он знал, что упорно избегает одного навязчивого, но опасного вопроса и злился на себя за то, что не может принять решения.

Покосившись на руку, Филипп увидел, что рана вновь начала кровоточить, но не испытал ничего, кроме досады.

Так мне и надо – за неосторожность. За то, что не успел. В следующий раз буду лучше.

Он не стал стирать кровь; осторожно стянул через голову майку, стараясь не запачкать ее – и все равно запятнав алым.

Негромко выругавшись, МакГрегор избавился от прочей одежды и рывком распахнул дверь душа.

Вода поначалу была ледяной, но Филипп привык испытывать пределы – как окружающих, так и свои собственные – и заставил себя не обращать внимания на холод.

Человек способен на все, нужно лишь задать правильный вектор.

Он прибавил температуру лишь тогда, когда ощущения притупились, сменившись практически равнодушием, и тело с благодарностью отозвалось на поблажку, отпуская напряжение из мышц.

Горячая вода расслабляла – и именно поэтому Филипп не стал задерживаться в душе. Он никогда не видел смысла в том, чтобы лишний раз потакать себе; всегда был ориентирован на цель – порой в ущерб процессу, пусть отец и не раз сочувственно качал головой, с досадой проходясь по этой его черте.

«Ты слишком строг к себе, мальчик мой. Поверь, мир не рухнет, если ты будешь хоть немножко себя жалеть».

Филипп знал, откуда растут корни этой особенности, но ничего не мог поделать со своим прошлым.

Приютское детство, холодное и жестокое; чудо в виде протянутой руки Бруно Хорста – и вечная, на всю жизнь затянувшаяся попытка доказать, что он лучше всех, что он достоин этого чуда, что его есть за что любить.

И откровенная жалость во взгляде приемного отца, который, кажется, обладал этой редкой чертой – умением любить просто так, ни за что, без доказательств и причин.