Кофе для Яны

У письма не было ни конца, ни начала, – видимо, послание состояло из нескольких страниц, и сохранилась одна из середины, к тому же, при каких-то обстоятельствах письмо намокло, и чернила, с одной стороны, расплылись, так, что прочитать было решительно ничего невозможно. Никто в семье не знал французского, но это письмо считалось самой ценной реликвией, возможно, исходя из его состояния – оно выглядело самым древним.

Еще был девичий альбом, в котором подруги и друзья имели обыкновение что-то писать, какие-то стишки и рисунки, но и это все было на французском, обложка была поломана и многие страницы заметно вырваны.

Вот и все.

Девочке не разрешали играть с этими вещами, но иногда, когда родителей не было дома, она доставала коробку и подолгу любовалась предметами старины. Рассматривала, любовалась, поглаживала, представляла. Особенно обидно было то, что она знала, какая яркая была жизнь у обладательницы этого веера, что она любила, тосковала, переживала, путешествовала… А теперь все что осталось, это поломанный веер да старая перчатка.

Как-то бесславно ….

Она любовно гладила старинные вещи, представляла себе тайны прошлого, к которым есть доступ лишь у нее одной, словно они говорили с ней, – она закрывала глаза, сосредотачивалась, представляла себя на балу, в толпе красивых танцующих беззаботных людей. Иногда ей казалось, что ей удавалось подсмотреть втихаря переданную в толпе записку из руки в руку, чувствовала, как свечи нагревают комнату, запах пудры на волосах дам, крепких духов, вперемежку с чем-то неприятным, незнакомым.

Старухи в бриллиантах опасливо поглядывали на нее, словно бы чувствовали ее нематериальность, принадлежность к другой эпохе, а у нее всего-то в руках был обломок старого веера и обрывок перчатки. Она слышала обрывки фраз на разных языках, которых никогда не учила, но все понимала почему-то, некоторые обращались к ней, и она отвечала им так свободно и уверенно, словно была здесь своей.

Несмотря на все эти блестящие истории, глядя на восхитительные, но старые поломанные вещи, пропахшие то ли нафталином, то ли духами легендарной прапрабабки, Яна не могла представить их в руках юной девушки.

Она представляла себе старую женщину в бриллиантах, с клюкой в одной руке и этим самым поломанным веером в другой. Ей не верилось, что они когда-то были целыми и новыми, что перчатка была надета на надушенную женскую руку, которую кто-то вожделел поцеловать – и тут ей представлялось что-то старое, морщинистое, занафталиненное.