Шпага д'Артаньяна, или Год спустя

Он, Людовик XIV, Людовик Непобедимый, как величала его госпожа де Монтеспан, после смерти Анны Австрийской не считал более нужным утаивать от жены, да и от всего света, свои сердечные привязанности; напротив, он только и ждал случая блеснуть своей безраздельной властью и вседозволенностью. Но Мария-Терезия, угадывая намерения жестокого супруга, строго блюла придворный этикет, лишь отвечая на его вопросы. По этой самой причине разговор двух царственных особ был исполнен воистину королевского величия, не покидая рамок государственной политики:

– Переговоры, о которых запросили голландцы, я думаю поручить военному министру, – говорил Людовик.

 – Коль скоро он вкупе с Кольбером сумел пересилить мою волю, так уж наверное сможет продиктовать её побеждённым.

– Уверена, что господин де Лувуа оправдает все надежды вашего величества. Он, по моему убеждению, выдающийся человек.

– Уж не потому ли вы благоволите к министру, что он в своей стратегии ориентируется на поддержку ваших соотечественников, Мария?

– Не только, ваше величество.

Просто я рада, что вы воздаёте должное усердию одного из талантливейших советников вашего величества, подсказавшего решение…

– Решение, радующее вас, не так ли?

– Решение, мудрость которого вы сами признали не так давно.

– Признал или нет – кому какое дело? – живо возразил король. – Я действовал так, как подсказывало мне время. Время и разум, но не сердце, учтите это, сударыня, ибо сердце моё отвернулось от Мадрида после смерти вашего досточтимого отца.

Я не доверяю испанцам, а потому оставляю за собой право принять все возможные меры предосторожности.

– Ваше величество в своём праве, – покорно согласилась Мария-Терезия, наклоняя голову, чтобы скрыть гнев, блеснувший в её кротком взгляде.

– Никакие из них, право, не будут лишними, – увлечённо продолжал король, будто не слыша её слов, – отец мой, да и сам я в годы Фронды достаточно натерпелись от Испании.

О, разумеется, сударыня, со дня заключения нашего брачного договора многое изменилось. Но в том-то и беда, что политические устремления Эскориала легко меняются по любому поводу.

Мария-Терезия Австрийская вспыхнула, услышав из уст мужа оскорбительное упоминание о своей свадьбе как о чисто политическом акте. Уязвлённое габсбургское самолюбие побудило её гордо выпрямиться, хотя в уголках глаз вскипели слёзы.