Исполнитель

Впрочем, изначальная сумма долга бабки Аграфены была невелика, однако не шла ни в какое сравнение с суммой начисленных процентов и особенно пени за просрочку уплаты долга.

– Всё так? – чуть улыбаясь, спросил рыцарь.

– Всё так, – твёрдым, ровным голосом подтвердил Еремей. Чуть более ровным и твёрдым, нежели обычно… а впрочем, вряд ли кто-то заметит.

– Неси свои грамоты. Да все неси, какие есть, чтобы без утайки! – потребовал рыцарь, по-прежнему чуть улыбаясь.

– Хорошо, – по-прежнему ровно ответил ростовщик, поднимаясь.

Грамот оказалось много.

– Так, это не наше и это не наше… – рыцарь бегло просматривал документы. – А вот это наше! Ну а теперь составим документ об уплате долга.

Когда все формальности были соблюдены, рыцарь протянул старухе два свитка.

– Вот эту бумагу храни, Аграфена Лукинична. А вот эту в печку. Не перепутай!

– Храни тебя Бог… – бабуля смотрела на него ясно и прямо, и Первей подумал мимолётно – верно, в пору молодости от парней отбоя не было у Аграфены свет Лукинишны… – Храни тебя Бог… – и вдруг бабушка беззвучно заплакала.

– Ну, айда домой, хозяюшки! – поднялся рыцарь. – И тебе крепкого здоровья, Еремей Глебыч. Прощай!

– Прощай... – в тон откликнулся ростовщик, как эхо.

Всю обратную дорогу бабушка и внучка молчали, и Первей был очень признателен им за это. Утомительно выслушивать долгие благодарности, особенно сдобренные женскими слезами.

И только после ужина, когда бабушка и внучка улеглись спать за пёстрой полинялой занавеской, он достал из-за пазухи плотно сложенный квадратик бумаги и развернул.

Вчитался в мелкие, плотно уложенные строчки в неверном пляшущем свете лучины, усмехнулся. Бумажка, конечно, выглядела несолидно по сравнению с кабальной записью, украшенной печатью. Однако вне всякого сомнения, уже очнувшийся от наведённого морока Еремей Глебыч отдал бы сейчас всё своё имущество не колеблясь вот за эту писульку. Имущество, кстати, у него всё одно опишут, когда бумажка пойдёт в ход…

– Первей Северинович…

Рыцарь поднял глаза от бумаги.

Мария стояла перед ним нагая, с распущенными волосами. Хороша, отстранённо подумал Первей, пристально разглядывая юное тело, по которому гуляли красноватые блики огня. Ох, хороша…

– Не обижай меня, Мариша. К тому же женатый я.

Девушка вдруг шагнула к нему, взяла руку, прижала к левой груди, под которой гулко билось сердце.

– Мне нечего больше дать тебе, Первей Северинович. За себя и за бабушку.