Зовите меня Джо

В эти последние минуты, когда звук то исчезал, то снова появлялся, прорываясь сквозь треск и шипение помех, и в конце концов музыка смолкла – я понял, что больше ничего не будет.

Федоров замолчал. Ингрид ждала.

Он встряхнулся.

– А передавали русскую колыбельную, – печально проговорил Федоров. – Мне ее мама пела.

Ингрид положила руку на плечо Федорова и легонько погладила.

– Только не думай, что я занимаюсь тем, что сижу и себя жалею, – торопливо проговорил Федоров. – Это пройдет. Просто вспомнились те, кого я уже никогда не увижу.

– Наверное, я тебя понимаю, – пробормотала Ингрид.

Для Федорова это был второй межзвездный полет. Раньше он летал на дельту Павонис. Данные, полученные автоматическими станциями, говорили о том, что эта планета может быть похожа на Землю, и экспедиция отправилась туда, обуреваемая высокими помыслами. Реальность же оказалась настолько кошмарной, что оставшиеся в живых члены экспедиции проявили истинный героизм, задержавшись там и осуществив исследования в течение минимума времени.

К моменту возвращения на Землю для астронавтов прошло двенадцать лет, а на Земле за это время минуло сорок три.

– Сомневаюсь, что поймешь. – Федоров покачал головой и развернулся к Ингрид. – Да, мы понимали, что за период нашего отсутствия умрут наши близкие. Мы понимали, что многое изменится. Понимаешь, поначалу я даже радовался, что узнаю кое-что в своем родном городе: лунные дорожки на глади воды каналов и рек, купола и башни Казанского собора, Александра и Буцефала на мосту в начале Невского проспекта, сокровища Эрмитажа… – Федоров отвернулся и устало покачал головой.

 – Но сама жизнь… Она стала совсем другой. Встретиться с ней было все равно что встретиться с любимой и узнать, что она стала шлюхой. – Федоров брезгливо осклабился. – Вот именно! Я работал в космосе пять лет как проклятый – исследования, разработки, – все ради усовершенствования двигателя Буссарда, как ты, надеюсь, помнишь. Ну и ради того, чтобы добиться назначения на эту должность. На Третьей бете можно все начать сначала. – Федоров замолчал, а потом проговорил еле слышно: – И тут вдруг мамина песенка… В последний раз…

Он поднес к губам бутылку.

Ингрид молчала минуты две, потом сказала:

– Пожалуй, Борис, теперь я немного понимаю, почему это на тебя так подействовало. Я ведь занималась социоисторией. Когда ты был мальчишкой, люди были… как бы это поточнее выразиться… ну, менее расслаблены, что ли.