Ким

– Хватило не только на билет, но и на чуточку пищи, – сообщил Ким, прыгая на свое место. – Теперь ешь, святой человек. Гляди! День наступает.

Золотые, розовые, шафранные, алые, курились утренние туманы над плоскими зелеными равнинами. Весь богатый Пенджаб открывался в блеске яркого солнца. Лама слегка отклонялся назад при виде мелькающих телеграфных столбов.

– Велика скорость этого поезда, – сказал ростовщик с покровительственной усмешкой. – Мы отъехали от Лахора дальше, чем ты успел бы пройти за два дня. Вечером приедем в Амбалу.

– Но оттуда еще далеко до Бенареса, – устало молвил лама, жуя предложенные Кимом лепешки. Все пассажиры развязали свои узлы и принялись за утреннюю еду. Потом ростовщик, земледелец и солдат набили себе трубки и наполнили вагон удушливым, крепким дымом; они сплевывали и кашляли с наслаждением. Сикх и жена земледельца жевали пан, лама нюхал табак и перебирал четки, а Ким, скрестив ноги, улыбался, радуясь приятному ощущению в полном желудке.

– Какие у вас в Бенаресе реки? – неожиданно спросил лама, обращаясь ко всему вагону вообще.

– У нас есть Ганг, – ответил ростовщик, когда тихое хихиканье умолкло.

– А еще какие?

– Какие же еще, кроме Ганга?

– Нет, я имел в виду некую Реку Исцеления.

– Это и есть Ганг. Кто искупается в ней, очистится и пойдет к богам. Я трижды совершал паломничество на Ганг, – он гордо оглянулся кругом.

– Ты в этом нуждался, – сухо отозвался молодой сипай, и смех путешественников обратился на ростовщика. – Очиститься… чтобы вернуться к богам, – пробормотал лама, – и вновь вращаться в круговороте жизни, будучи по-прежнему привязанным к Колесу! – он с раздражением покачал головой.

– Боги. Какую из известных нам вер исповедуешь ты? – спросил сбитый с толку ростовщик.

– Я следую Закону, Всесовершенному Закону. Так, значит, боги сотворили Ганг? Что это были за боги?

Весь вагон в изумлении смотрел на него. Никто не понимал, как это можно – не знать о Ганге.

– Какому… какому богу ты поклоняешься? – спросил наконец ростовщик.

– Слушайте! – произнес лама, перекладывая четки из одной руки в другую. – Слушайте, ибо я буду говорить о нем! О народ Хинда, слушай!

Он начал рассказывать историю владыки Будды на языке урду, но, увлеченный своими мыслями, перешел на тибетский и стал приводить монотонные тексты из одной китайской книги о жизни Будды. Мягкие, веротерпимые люди благоговейно смотрели на него.