Надежда умирает последней

– Месье барон сообщил в своём письме, которое Вы соизволили порвать, – кивая на бумагу в руках монахини, повысил тон Ганц, – что его старший сын болен. Поэтому он желает, чтобы дочь была рядом уже сейчас. Я уполномочен забрать Ленитину из пансиона досрочно.

– Кто придумал это отвратительное имя? – возмущённо проворчала аббатиса и, отвернувшись от гостя, бросила обрывки письма в теплящийся камин.

Язычки оранжевого пламени тут же приняли желанную пищу.

– Какое имя? – не понял женщины фон Баркет.

– Еретическое! – гавкнула мать Мадлон. – Ле-ни-ти-на! Как собака.

– Это всего лишь домашнее ласковое имя нашей сестры, – хмуро проговорил Ганц, и в глазах его заиграл нехороший огонёк. – Никто и никогда не запретит нам называть её так, как мы называем.

– Скоро у неё будет другое имя, – махнула рукой аббатиса. – Мы окрестим вашу Элену-Валентину сестрой Марией, и она уже никогда не будет Ленитиной.

Кулаки немца непроизвольно сжались, и ему составило большого труда удержать свои эмоции в узде.

– Я должна сообщить Вам, сын мой, – монотонно продолжила речь аббатиса, шевеля каминными щипцами пепел, оставшийся от письма Бель Эра, – что Ваша кузина твёрдо решила посвятить себя католической церкви и никогда не вернётся в мирскую жизнь. Тем более – к мужчине-еретику! И никто не смеет стоять у неё на пути, слышите, никто! – повысила тон монахиня, обернулась к гостю и впилась в его бледное лицо колючим взором серых глаз.

 – Ни отец, ни брат, ни жених! Теперь уже бывший. Считайте, что силой, данной мне церковью, я разорвала эту помолвку, неугодную Богу.

– Но Мишель серьёзно болен, не лишайте его возможности увидеть сестру, кто знает, быть может, в последний раз! – воскликнул Ганц. – Мишелю нужна её поддержка!

– Ваша кузина своим присутствием ничем не поможет брату, – сказала как отрезала настоятельница.

 – Зато в монастыре она будет молиться за спасение его души днём и ночью!

Женщина особенно выделила слово «ночью», и по коже фон Баркета пробежал холод. «Раскусила она меня», – подумал молодой человек.

– После пострижения от мадемуазель де Сентон, ставшей нашей сестрой и Христовой невестой, будет гораздо больше пользы. А как она поёт «Аве Мария!» – воскликнула аббатиса и вскинула руки к небу.